# Обыденный Дозор. Лучшая фантастика 2015 (сборник)

Евгений Юрьевич Лукин, Николай Александрович Желунов, Вячеслав Бакулин, Святослав Владимирович Логинов, Дмитрий Олегович Силлов, Сергей Васильевич Лукьяненко, Андрей Тимофеевич Синицын, Виктор Петрович Дубчек, Александр Владимирович Тюрин, К. А. Терина, Дарья Зарубина, Василий Орехов, Леонид Александрович Каганов, Наталья Владимировна Резанова, Юлия Зонис, Александр Геннадьевич Бачило

Весь спектр современной российской фантастики: от космической оперы до фэнтези, от альтернативной истории до постапокалипсиса, от социальной фантастики до мистики, от признанных мастеров жанра до представителей молодого поколения, уже успевших громко заявить о себе. Все самое новое и интересное. Ну и, конечно, Дозор. Куда же без него!

# Составитель Андрей Синицын. Обыденный Дозор. Лучшая фантастика 2015

## Евгений Лукин. ОНИ ТЕБЯ ЗАЩИТЯТ

> Постигнете ли вы, приличные мерзавцы,

> Шары бездарные в шикарных котелках,

> Что сердце, видя вас, боялось разорваться,

> Что вы ему внушали страх?!

> Игорь Северянин

— Ты! Прессованный! — хрипло сказали из темноты.

А он так надеялся благополучно миновать этот сгусток мрака у второго подъезда… Господи, взмолился он. Там же темно, там ничего не видно… Что тебе стоит, Господи! Помести туда двух миролюбивых алкашей… Сидят на лавочке, толкуют меж собой… и у кого-то из них кликуха Прессованный…

— Оглох?.. Стоять!

Зря… Зря ты так, Господи…

Остановился. Заискивающе улыбнулся во мрак.

— Вы… мне?..

Омерзительный хриплый смешок, вылупившийся из тьмы, ничего доброго не сулил.

— Тебе-тебе…

Должно быть, там, во мраке, встали со скамьи и двинулись навстречу жертве, поскольку чернота у подъезда зашевелилась — и вдруг со звоном начала разбухать, поглощая поочередно семиэтажку, скудно освещенный двор, звездное небо над головой, а заодно и нравственный закон внутри обмякшего разом Никанора Вдовина.

«Может, оно и к лучшему… — беспомощно успел подумать он, оседая наземь. — Станут бить — ничего не почувствую…»

* * *

Будучи приведен в сознание, Никанор обнаружил, что сидит на скамье, что лампочка светит вовсю, а над ним склоняются два относительно молодых человека вполне интеллигентной наружности. Один держал руку на пульсе, другой внимательно смотрел в глаза.

— Вы в порядке?

— Да… — слабо отозвался потерпевший. — А где… эти…

— Какие?

— Понимаете… — сказал он. — На меня хотели напасть…

— Никто на вас не нападал, — хмуро ответил тот, что проверял наличие-отсутствие сердцебиения, и Никанор чуть не вздрогнул, услыхав знакомую хрипотцу. — Вы позволите?

Молодой человек укрепил на запястье Никанора тоненько пискнувший браслет, достал плоский приборчик, включил.

— Однако! — подивился он. — Ничего себе реакция… Вы всегда такой нервный?

Возвращенный к жизни обиделся, снял браслет, вернул.

— Спасибо за помощь! — буркнул он и хотел встать.

— Погодите! — последовал приказ — и Вдовин замер, уразумев, что беды его еще не кончились.

Молодые люди коротко посовещались.

— Что скажешь? — обратился один к другому.

— Чуткий больно… — уклончиво отозвался тот. — Слишком хорошо — тоже нехорошо…

— На тебя не угодишь! — Хриплый спрятал аппаратуру и снова повернулся к Вдовину. — Тут за углом круглосуточное кафе. Вы не против, если мы зайдем туда и выпьем по чашечке кофе? Понимаете, у нас к вам деловое предложение…

«Сейчас похитят», — ахнуло внутри, и Никанор едва не потерял сознание вторично.

* * *

Не похитили. Действительно привели в кафе, однако сердчишко продолжало неистово колотиться. Было от чего. Расположились почему-то не в зальчике, а в чьем-то служебном кабинете, выглядевшем, следует сказать, довольно странно. Вместо плафона с невысокого потолка свешивался беспилотник о четырех пропеллерах, да и на письменном столе тоже громоздилась какая-то загадочная машинерия. Это в кафе-то!

Пришла снулая девица с подносом, освободила от бумаг стеклянный журнальный столик, расставила чашки, вышла. Хриплоголосый (назвавшийся, кстати, Александром) поднялся и прикрыл за ней дверь поплотнее.

Стало совсем не по себе.

— Да вы пейте, пейте…

Может, отравить хотят? Нетвердой рукой Вдовин взял чашку с блюдца, поднес к губам. Вроде капучино как капучино, среднего достоинства, никаких подозрительных привкусов.

— Часто вообще привязываются? — услышал он сочувственный вопрос.

— Вот… в прошлом месяце…

— Ив позапрошлом тоже… — как бы про себя добавил Александр. — А что, если мы обеспечим вам охрану, Никанор Матвеевич?

Вдовин заморгал.

— На какие шиши? — вырвалось у него.

— На казенные, — невозмутимо прозвучало в ответ. — И позвольте перед вами извиниться. Честное слово, мы не думали, что дело дойдет до обморока… Просто решили подстраховаться, проверить, тот ли вы человек, который нам нужен…

Господи, да уж не вербуют ли?

— Вам? — отважился переспросить Никанор. — Кому это — вам?

Александр замялся:

— Знаете, мне бы не хотелось упоминать конкретные имена и названия организаций… Раскручивается проект. Солидный проект, круто проплаченный… Введи в курс, Виталий.

Сухопарый Виталий отставил чашку и возвел глаза к потолку.

— Некая зарубежная фирма, — нарочито занудливо начал он, — разработала электронную систему индивидуальной защиты граждан от уличного криминала. Систему необходимо испытать в городских условиях. Требуется доброволец. Собственно… всё.

— Нет, не всё, — сердито поправил Александр. — Испытателю причитается денежное вознаграждение. Ежемесячно. Не ахти какое, но тем не менее…

— И вы хотите… чтобы я…

— Да, Никанор Матвеевич. Именно этого мы и хотим.

Вдовин был удивлен, обрадован и, пожалуй, польщен. Потом насторожился вновь.

— A-а… что от меня…

— Ничего. Живите как жили. Просто теперь вы будете под защитой.

— A-а… каким образом…

— Значит, как работает система, — сказал сухопарый Виталий. — На запястье вам надевают браслет. С виду часы и часы… Ну, тот самый, что мы уже вам примеряли. Противоударный, водонепроницаемый. Можете в нем купаться, нырять, кувыркаться… Правда, сами вы снять его уже не сможете…

— Вообще? — испугался Вдовин.

— Пока не будет расторгнут контракт, — уточнил Виталий. — Вот, допустим, выходите вы из дому. Браслет тут же дает об этом знать — и над районом взлетает беспилотник. Ваш телохранитель. Или, если хотите, ангел-хранитель…

Вдовин опасливо покосился на то, что свисало с потолка.

— Нет, не этот. Это вообще макет… Короче, каждый ваш шаг отслеживается сверху. Данные поступают в компьютер, программа оценивает ситуацию…

— А браслет?

— А браслет считывает и передает наверх данные о вашем самочувствии. Вот вы попали в переделку. Учащается пульс, прыгает уровень адреналина… Ну и система срабатывает.

— Как… срабатывает? — еле выговорил Вдовин.

Виталий достал и предъявил блестящий стерженек. Нечто вроде короткой тупой иглы-хомутовки, только без ушка.

— Браслет дает команду беспилотнику, и тот выпускает с воздуха по вашему обидчику такую вот штуковину.

— И?!

— Что «и»? Нападающий нейтрализован.

— А если промахнется?

— М-м… — Виталий озадачился. — Вообще-то промах маловероятен. Видите ли, поначалу это была чисто военная разработка — испытана в Пакистане, так что…

— Ну а вдруг!

— Наверное, выстрелит еще раз. Боезапас у него порядочный. Но вы-то в любом случае ничего не теряете! Ну, не сработало там что-то, ну, промахнулся, ну, начистили вам, я извиняюсь, рыло… Вам бы его так и так начистили. А тут хоть небольшая, а зарплата! Опять же больничный…

— А если в подъезде нападут? — охваченный беспокойством, спросил Вдовин.

Виталий посмотрел на Александра. Тот развел руками.

— Вы слишком многого от нас хотите, Никанор Матвеевич, — с упреком молвил он. — Система предназначена исключительно для уличных разборок. В замкнутых помещениях вы уж как-нибудь сами себя поберегите…

— А вот еще… — Вдовин запнулся. — Вы сказали: на казенные… А фирма-то, наверное, частная…

— Частная, — согласился тот. — Но богатая. Так что муниципалитет наш, считайте, куплен на корню, препятствий чинить не будет… Вас что-то еще смущает? Спрашивайте-спрашивайте, не стесняйтесь…

Смущало ли Никанора Матвеевича что-нибудь еще? Да, смущало, причем настолько сильно, что пришлось перед тем, как задать вопрос, прочистить горло глотком остывшего кофе.

— А что же они там… у себя, на Западе… — выдавил он. — Почему сами все не испытали? Почему у нас?

После этих его слов Александр насупился, крякнул. Встал, подошел к беспилотнику, с недовольным видом поправил один из четырех пропеллеров, помолчал.

— Суки они там, на Западе, — не оборачиваясь бросил он в сердцах. — На своих-то испытывать — хлопот не оберешься, а на наших — чего ж не испытать?

* * *

То, что Никанора Матвеевича хотели когда-то представить к медали «За отвагу», возможно, прозвучит анекдотически. Тем не менее это чистая правда. Произошло возгорание на складе боеприпасов, кинулись все врассыпную — и угораздило рядового Вдовина набежать прямиком на страшного капитана Громыко.

— Куда?! — рявкнул капитан. — Тушить! Бя-гом!..

Рядовой ужаснулся, бросился на склад и, самое удивительное, потушил. Потом, правда, сообразили, что огласка никому добра не принесет, и сделали вид, будто никакого возгорания не было вообще. А так бы ходил с медалью…

Любопытно, что, вернувшись к мирной жизни, Никанор Матвеевич никогда об этом не рассказывал. Во-первых, сам героический поступок в памяти не оттиснулся — всё заслонила ощеренная пасть капитана. А во-вторых, после душераздирающих подробностей, которыми знакомые Вдовина оснащали свои устные мемуары о Чечне и Афгане, деяние его как-то блекло, съеживалось, и упоминать о нем становилось просто неловко.

Разумеется, Никанору Матвеевичу в голову не приходило, что знакомые сильно приукрашивают свое участие в исторических событиях и что подвиги их если и были совершены, то еще с большего перепугу.

А с другой стороны, как иначе? Страх страхом вышибают. На том стояла и стоять будет земля Русская…

Вернемся, однако, к прерванному повествованию.

* * *

Калерия Павловна лежала на свежевыметенном утреннем асфальте в странной позе, подогнув ногу и чуть разведя ладони, словно пыталась присесть в реверансе, но в последний момент была опрокинута навзничь. К месту происшествия сбегался народ.

— Чего пялишься? — вопила бабушка из третьего подъезда. — Телефон у тебя есть? В «Скорую» звони давай!

— Нету… — сипло признался Вдовин. — Дома оставил…

— Да что ж это за мужчины пошли такие! — Вне себя пенсионерка выхватила из кармана халатика свой собственный сотик. — Ну так помоги иди! Довел женщину до инфаркта — и хоть бы хны ему…

К счастью, обошлись и без Вдовина. Обездвиженную дворовую активистку подняли под мышки с асфальта и перенесли на лавочку. Пользуясь тем, что никто на него не смотрит, Никанор Матвеевич наклонился и украдкой извлек из-под правой своей подошвы блестящий металлический стерженек, похожий на короткую тупую иглу-хомутовку. Потом выпрямился и боязливо вознес глаза к утреннему ясному небу, где подобно коршуну над птичьим двором плавало в вышине темное пятнышко беспилотника.

Зачем-то отряхивая ладони, со стороны скамейки приблизился Сергуня из тридцать восьмой квартиры. Глаза у него были круглые, физия — восторженная. Заметив, что сосед стоит с запрокинутой головой, понимающе покивал.

— Во-во! — подтвердил он злорадным полушепотом. — От Боженьки не укроешься. Дооралась горластая…

Кажется, истинных причин происшествия никто не заподозрил: заслуженная кара пала с небес совершенно бесшумно — ни свиста, ни грохота, ни треска электрического разряда, лишь отскочивший от активистки стерженек об асфальт звякнул.

Как вовремя догадался Никанор на него наступить!

«Скорая» прибыла на диво быстро, и все же Александр с Виталием ее опередили. Не на шутку встревоженные кураторы выскочили из машины, кинулись к Вдовину.

— Кого?

— Вон… ее… — Никанор Матвеевич указал робкими глазами на толпу у скамейки.

Виталий сходил посмотрел. Вернулся задумчивый.

— Жива хоть? — угрюмо спросил его Александр.

— Да шевелится вроде, — процедил тот. Закурил, обернулся к Вдовину: — Как все вышло-то?

— За электричество не так заплатил… — покаялся бледный Никанор.

— Как не так?

— По счетчику. Надо было семь цифр считать, а я — шесть. А она набросилась, раскричалась… Я испугался… А он… — И Вдовин вновь взглянул с упреком на блуждающий в вышине беспилотник.

Александр тихонько выругался. Виталий хмыкнул.

— Весело… — оценил он случившееся. — Слушайте, Никанор Матвеевич, я понимаю, вы, конечно, человек с тонкой нервной организацией, но… все-таки старайтесь держать себя в руках. А ну как в следующий раз участкового испугаетесь!

— Вот черт! — сдавленно сказал Александр. — Этак он нам вместо криминалитета всех официальных лиц перещелкает…

— Можно подумать, велика разница! — съязвил Виталий.

К тому времени во двор въехала «Скорая» — и молодые люди, прервав разговор, двинулись ей навстречу.

— И что теперь?.. — дрогнувшим голосом окликнул их Вдовин. Стерженек он по-прежнему судорожно сжимал в кулаке.

— Постараемся уладить, — бросил через плечо Александр. — А может, и само уладится…

* * *

Уладилось само. Списали на сердечную недостаточность.

А Виталий, кстати, как в воду глядел: следующим утром раздался звонок в дверь, и на пороге Вдовина возник юноша в одеждах правозащитного цвета. Крупные заячьи зубы юноши были обнажены в старательной приветственной улыбке.

— Здравствуйте, Никанор Матвеевич, — сказал он, преданно уставясь на владельца квартиры. — А я ваш новый участковый… Вот знакомлюсь с жильцами… Это моя обязанность… Служебный долг, так сказать…

Испугаться его было невозможно в принципе, да и, кроме того, охранная система, по словам Александра, предназначалась исключительно для уличных разборок и в замкнутом помещении просто бы не сработала. Даже если беспилотник примет сигнал бедствия, стерженьком стенку не прошьешь.

Непривычный к куртуазности властей Вдовин впустил служителя закона в дом, усадил в кресло.

— Какие-нибудь претензии, пожелания… — стрепетом осведомился тот.

Застигнутый врасплох Никанор Матвеевич наморщил лоб, помычал, но так ничего и не придумал.

— Н-нет, спасибо… Все замечательно…

Улыбка пошла на убыль.

— Ну а вот… утром вчера…

— Вы… про Калерию Павловну?

— Да не обращайте вы на нее внимания! — с жаром взмолился юный блюститель порядка. — Вздорная баба, что спросишь! Выйдет из больницы — обязательно примем меры…

— Да нет… зачем же… — окончательно сбитый с толку, пробормотал Никанор Матвеевич. — Я не в обиде… Тем более сердечная недостаточность у нее…

— Ну, хорошо… — малость успокоившись, продолжил гость. — А вот, скажем, Корявый… и вся эта его шатия… Не беспокоят? Я имею в виду: в последнее время…

— А кто это Корявый?

Участковый недоверчиво посмотрел на Вдовина.

— Фанат, — пояснил он. — Футбольный фанат…

И тот вспомнил. Действительно, месяца полтора назад на подходе к дому его остановили какие-то полуголые личности в шарфах. Ущерба здоровью, правда, не причинили, однако заставили крикнуть «“Ротор” — чемпион!», причем несколько раз, пока не достиг должной громкости.

— Нет… Нет-нет… Не беспокоят…

— Если что — обращайтесь… Хоть ночью, хоть днем! Тут же примем меры… Часики у вас стильные, — подобострастно добавил он, кивнув на браслет.

Проводив гостя и замкнув за ним дверь, Никанор Матвеевич задумался. При всей своей наивности он ясно видел, что визит нанесен неспроста. Обычно участковые ведут себя не так. Да и этот прощальный намек насчет часиков… Одно из двух: либо юный страж закона сам догадался о чем-то, либо какие-то распоряжения поступили свыше.

* * *

Случись кому в те дни посетить недавно открывшийся супермаркет и повнимательнее приглядеться к молчаливым служителям в зеленых жилетах, он бы наверняка заметил с удивлением, что лица у всех слегка надменные, а то и оскорбленные. Униженное достоинство сквозило в каждом жесте тружеников торговли.

Дело в том, что в городе грянули сокращения, а поскольку высокий процент безработицы причинял властям душевную боль, уволенных распихивали куда попало. Вот и довелось некоторым бывшим клеркам напялить зеленую робу с клеймом на спине и ламинированной картонкой напротив сердца.

Числился среди них и некий Никанор Матвеевич Вдовин.

Пастырь добрый, он расхаживал вдоль ряда касс и, найдя заблудшую тележку для покупок, возвращал ее в общее стадо. Произведя соитие хромированных конструкций воедино, катил получившуюся вереницу ко входу в торговый зал, причем следует заметить, что глаза Никанора Матвеевича, не в пример прочим, явно содержали при этом какую-то вполне конкретную мысль, а не просто скорбь. Вот уже второй день подряд.

Вчера он получил аванс за участие в проекте, и оказался этот аванс вдвое больше его нынешней зарплаты. Возник вполне естественный соблазн послать все к чертовой матери и настрочить заявление по собственному желанию. Слава богу, хватило ума сообразить, что проект не вечен: испытают систему, поблагодарят — и снова ищи работу…

Да, но ведь ее, как ни крути, придется искать в любом случае.

Если честно, не нравилось Вдовину в супермаркете. Особенно удручал напарник — дебильный отпрыск главного бухгалтера, возмечтавший стать охранником. От катания тележек великовозрастный оболтус злостно уклонялся: если и катал, то с таким видом, будто просто решил помочь — по доброте душевной. В основном же ходил и всех подозревал. Раздобыл где-то испорченную рацию и время от времени сообщал в нее шпионским придушенным голосом:

— Первый, первый… Я — второй… Все спокойно?..

Но главное — стучал. Как и подобает охраннику. А стукнуть на него в ответ означало поссориться с главным бухгалтером и, возможно, вылететь птичкой из списка сотрудников.

Казалось бы, что толку обижаться на дефективного! Однако ведь и на комара бессмысленно обижаться, а достанет — взвоешь…

Погрузившись в раздумья, Вдовин достиг стеклянных дверей и углядел брошенную снаружи тележку — стояла сиротка в десятке шагов от входа и дробно сияла на солнце. Вообще-то собирать каталки, брошенные вне супермаркета, в обязанности Никанора Матвеевича не входило, но ведь накалится — в этаком-то пекле…

Добрый пастырь вышел сквозь расступившиеся двери на солнцепек и направился к неприкаянному транспортному средству. Взялся за горячую пластиковую ручку — и вдруг осознал, что, покинув замкнутое помещение, он невзначай очутился под охраной. Действительно, вскоре в слепящем зените возник темный абрис четырехвинтового ангела-хранителя. А мгновение спустя стеклянные двери вновь разошлись — и глазам Вдовина предстал его слабоумный напарник с прижатой к правому уху рацией. Докладывал небось воображаемому шефу, что Никанор Матвеевич Вдовин опять превысил служебные полномочия.

А потом еще и начальству наябедничает…

Вот поганец! Вдовина затрясло. Пульс участился, уровень адреналина в крови, надо полагать, подпрыгнул, и Никанор Матвеевич вскинул глаза. Беспилотник снизился уже настолько, что, казалось, было видно, как расходятся сегменты на его брюшке, предъявляя набор металлических жал. Сейчас жахнет… Ну?!

Но тут что-то дрогнуло в мужественном (кроме шуток, мужественном) лице рослого недоумка — и он поспешно отшагнул назад. Стеклянные двери супермаркета сомкнулись.

Надо же! Дебил-дебил, а что-то, видать, почуял…

— Твое счастье… — презрительно процедил Вдовин — и вдруг похолодел на солнцепеке, осознав, что секунду назад искренне желал кому-то удара, боли, чуть ли не смерти. Да что там желал — он радовался, он предвкушал то, что должно было случиться!

Стало нестерпимо стыдно.

«Да что ж мы за народ такой… — мысленно взвыл Никанор Матвеевич, перекладывая вину, как это у нас принято, на всю людскую громаду. — Ну, уволили тебя, ну, запихнули в подсобные рабочие… унизили, оскорбили… Ну так и ненавидь того, кто унизил… А ты — кого?!»

Резко выдохнул и покатил тележку в супермаркет.

* * *

Дома его ожидало еще одно огорчение — заело замок. Вдовин вынул ключ из прорези, недоверчиво осмотрел бородку, попытался открыть еще раз. Безрезультатно.

В прихожей стукнуло, брякнуло — и дверь отворилась сама. В проеме стояла Марьяна.

— Не вижу радости, — сказала она. — Чего уставился? Дочь вернулась.

Никанор Матвеевич спрятал ключ и приветствовал наследницу улыбкой паралитика.

— Здравствуй, Марьяночка… — вымолвил он. — В гости или как?

— Или как, — последовал ответ. — Ты заходи, не стесняйся…

Плотная, смуглая, широкоскулая — вылитая мать. Впрочем, Никанор Матвеевич застал еще времена, когда такие тяжеловатые лица считались чуть ли не образцом женской красоты. Особенно в провинции.

Жениться его угораздило на окультуренной бессарабской цыганке. Страшный, если вдуматься, случай. Суровые законы табора забыты напрочь, а норов-то строптивый по-прежнему кнута требует! Замучила ревностью, потом оставила совместно нажитую дочь ошарашенному супругу и ушла к другому. А там и другого бросила, но уже с двумя дочерьми. Теперь, говорят, замужем за третьим.

— Только я не одна, — честно предупредила Марьяна.

— С Костиком? — не поверил Вдовин.

Действительно, странно. Родители Костика купили молодым отдельную квартиру. Ссориться вроде бы не с кем, разве что друг с другом. А если оба заявились вместе…

— Ага, с Костиком! — огрызнулась она. — Пойдем познакомлю…

— Постой! Так ты развелась, что ли?

Махнула рукой.

— Успеется!

И они прошли на кухню, где за шатким столом восседал широченный детина с лицом убийцы. Дорогой спортивный костюм, кожаные шлепанцы из бутика — словом, одет по-домашнему. Возле правого локтя, хозяйски утвержденного на скатерке, непочатая бутылка «Хеннесси».

— Это Фёдор, — объявила Марьяна. — Да ты не волнуйся, все в порядке. Он уже два месяца как освободился.

Вдовин окоченел.

— Значит, так, — веско изрек два месяца как освобожденный Фёдор. — Если ты ее при мне хоть пальцем тронешь — пеняй на себя. Уразумел?

Естественно, что не уразумел. В полной растерянности Никанор Матвеевич взглянул на дочь. Та прикинулась, будто ничего не слышала, с беззаботным видом отвернулась к настенному шкафчику, открыла, достала рюмки.

Сколько ж она успела наврать о родном отце нынешнему своему сожителю! «Хоть пальцем тронешь…» Деспота нашла!

И удивительная мысль поразила вдруг Никанора Матвеевича: а ведь самое гиблое место для него теперь, выходит, собственная квартира! На улице и только на улице будет он отныне чувствовать себя в безопасности…

* * *

Миновав очередной фонарь, Вдовин вновь увидел свою тень. Сначала она путалась под ногами, темная, плотная, потом вытянулась, побледнела, стала прозрачной и принялась вышагивать впереди по ночным асфальтам, долговязая, мелкоголовая, как в юности. За истекшие пятьдесят без малого лет ничуть не постарела и, казалось, принадлежит подростку.

Да и сам Никанор Матвеевич, если смотреть со спины, вполне мог сойти за представителя молодежи: живота не наел, в талии не раздался. Не исключено, что именно это обстоятельство и было причиной многочисленных недоразумений — уличные отморозки принимали его издалека за ровесника, да и начальство не слишком с ним церемонилось.

Маленькая собачка — до старости щенок.

Хотя справедливости ради следует заметить, что в молодости коротышкой Вдовин не считался — народ в те времена был помельче… Вот и плохо, что не считался! Ущемленное самолюбие коротышек — двигатель мощный: кого в олигархи выведет, кого в президенты, а кого и вовсе в императоры…

Никанор Матвеевич взглянул на табло браслета. Час ноль восемь. Пожалуй, пора возвращаться домой — Марьяна с Фёдором наверняка уже улеглись…

— Ай, часики… — гортанно восхитились неподалеку.

Обмер, взглянул. Дорогу Вдовину перекрывало лицо сильно экзотической национальности.

— Подари, да? — то ли пошутило, то ли не пошутило оно.

Пульс зашкалило.

* * *

Первым делом бросился к поверженному: дышит, нет? Вроде дышит… Ну и что теперь делать? Огляделся. Безлюдная ночная улица шевелила черными тучами акаций. Ах да, «Скорую» вызвать! Полез в карман за сотиком — нету. Надо полагать, опять дома забыл. К счастью, вспомнилось, что буквально в двух шагах располагается круглосуточное кафе — то самое, где пару дней назад его вербовали Александр с Виталием. Ринулся туда, потом спохватился, вернулся и почти уже заученным движением подобрал с асфальта стреляный стерженек. На всякий случай.

В кафе его узнали.

— Вы, наверное, к Александру Филипповичу?.. — догадалась официантка. — Пойдемте, я проведу…

За дверью кабинета похрипывал знакомый голос:

— То есть как это никого? Может, врачи?.. Ах, еще не приехали… Ну, значит, сам ушел… Как-как! Ногами…

Вдовин не без робости переступил порог и вновь очутился в служебном помещении, где с натяжного потолка свисал макет беспилотника. Сам Александр Филиппович сидел на свободном краешке письменного стола, поигрывая сотовым телефоном. Только что, видать, отключился.

— А вот и вы! — весело приветствовал он Вдовина, ничуть не удивившись его появлению. Хотя среди прочей оргтехники там на столе был раскрыт огромный, как фолиант, ноутбук, куда, надо полагать, поступала с беспилотника вся информация о перемещениях и контактах подопытного. — Чем порадуете, Никанор Матвеевич?

Тот сбивчиво объяснил, в чем дело.

— Все в порядке, — заверил Александр. — Никуда звонить не надо. Ни сейчас, ни потом. Сигнал принят, уже выехали…

— Кто?

— И полиция, и «Скорая»… Мы с ними вчера поделились, так что они в курсе…

В каком смысле поделились? Информацией или…

— Что было, тем и поделились, — угадав мысли посетителя, сказал Александр. — Даже аппаратурой… На кого нарвались-то?

Вдовин затосковал.

— Да вроде мигрант какой-то…

— А… мигрант… — несколько разочарованно отозвался Александр. — Что ж, меньше хлопот… Попытка ограбления?

— Не знаю… — горестно вымолвил Никанор Матвеевич. — Я вот думаю теперь… Может, он просто поговорить подошел, а я…

— Во втором часу ночи? Не самое удачное время для разговора. Да и место, согласитесь, тоже… Вы только из-за этого, или еще какие-то вопросы возникли?

— Возникли, — сказал внезапно осмелевший Вдовин. — Почему вы в кафе сидите?

— А где я должен сидеть?

— Н-ну… — Вдовин опешил.

Александр рассмеялся, спрятал телефон.

— А поддержим-ка традицию, Никанор Матвеевич, — предложил он. — Что, если по кофейку, а?

И они переместились за стеклянный журнальный столик.

— Значит, интересуетесь, почему в кафе… — задумчиво молвил Александр, пододвигая Вдовину одну из чашек, принесенных все той же снулой девицей. — Как я уже говорил, муниципалитет наш куплен с потрохами, но при этом хочет остаться чистеньким. А кафе принадлежит моему родственнику… Как видите, все просто.

— И полиция, вы говорите, в курсе… А участковый?

— И участковый предупрежден.

— Не проболтается?

— Да хоть бы и проболтался!.. Что вас еще беспокоит?

Никанор Матвеевич осунулся, помолчал.

— Скажите… Вы именно меня выбрали, потому что…

— Нет, — решительно прервал его Александр. — Вы нисколько не трусливее других. Вы даже, если хотите, храбрее. Все хорохорятся, строят из себя смельчаков, а вот честно признать себя трусом… На это, знаете, отвага нужна!

— Как же храбрее… В обморок-то вон…

— Между прочим, в той ситуации — единственно верный поступок. Букашек в детстве ловили? Видели, как они в случае опасности мертвыми прикидываются? Инстинкты — великое дело, Никанор Матвеевич…

— И все-таки — почему?

Александр вздохнул, покосился насмешливо.

— Законопослушный вы, Никанор Матвеевич, — то ли похвалил, то ли посетовал он. — На таких, как вы, мир держится. Вы пустую улицу на красный свет не перейдете…

Вдовин оскорбился.

— Ну почему же… — возразил он. — Переходил, и не раз…

— Два раза, — согласился Александр. — А теперь представьте на секунду, что под охрану взяли… ну, скажем, эту вашу Калерию… как ее?..

Никанор Матвеевич представил — и содрогнулся.

— Геноцид, — подтвердил Александр. — Все бы неотложки с колес послетали… Оно нам надо?

Вдовин ссутулился над чашкой, шевельнул ложечку.

— С ним все благополучно? — глуховато спросил он.

— С кем?

— С мигрантом…

— Вас это так заботит?

— Да.

— Очнулся до приезда «воронка» и скорее всего дал деру, — сообщил Александр. — Видимо, придется усилить заряд…

— Заряд? — всполошился Вдовин.

— Ну да, заряд. Скажем, стрелять дуплетом, двумя стерженьками сразу. А то полиция обижается: приехали, а забирать некого…

— Да, но… ведь это, наверное, может повредить здоровью…

— А нарушение закона вообще вредит здоровью… В ряде случаев.

Никанор Матвеевич помолчал, решаясь.

— Может, другого найдете? — выдавил он наконец.

Изумленно глядя на подопытного, Александр медленно вернул чашку на блюдце.

— Не понял… — с искренним любопытством выговорил он. — Вы хотите разорвать контракт?

— Понимаете, — беспомощно сказал Вдовин. — Мне все время кажется, что это я сам их… своими руками…

— Да-а… — с уважением протянул Александр, откидываясь на спинку стула. — Вас в Красную Книгу заносить надо, Никанор Матвеевич! Я думал, таких уже не осталось…

* * *

Одно из двух: либо избегать людей, что невозможно, либо…

Либо перестать их бояться, что тоже невозможно. По телевизору вон передали: девяностые возвращаются, опять стрельба, опять разгул преступности… Буржуи пируют, народ злобствует…

— Матвеич… — нежно позвали из мрака (лампочка над подъездом почему-то опять не горела). Остановился, озабоченно прислушался к собственным ощущениям. Сердцебиение, понятно, слегка участилось, но не более того. Все-таки незримое присутствие беспилотника над головой вселяло какую-никакую, а уверенность.

Тем временем из темноты выступили четыре смущенных орясины с одинаковыми клубными шарфами на склоненных шеях. Не решаясь приблизиться к Вдовину, стояли и кривовато улыбались ему издали.

— Матвеич… — умильно повторил тот, что постарше и по-кряжистей. — Ты на нас, говорят, обижаешься… Мы ж не со зла, Матвеич! Вот извиниться пришли, если что не так…

А участковый-то и впрямь болтун.

* * *

Слухи о том, что с Никанором Матвеевичем лучше не связываться, вскоре достигли и домочадцев. В Фёдоре внезапно пробудилась сыновья почтительность, да и Марьяна засуетилась, не знала уже, чем угодить. Подарила майку с девичьей мордашкой на груди и английской надписью на пузе. Избранника своего расхваливала как могла.

— Ты не думай… — щебетала она. — Он не по бакланке, он на себя чужую вину принял — за авторитета срок отбывал… Его теперь знаешь как уважают!..

Любопытная личность был этот Фёдор. Ни за что не подумаешь, что человек явился прямиком из мест не столь отдаленных: ни татуировки, ни мата, ни жаргонных словечек… Завязалась привычка посидеть вечерком на кухне за рюмочкой «Хеннесси». Беседовали на равных.

— Значит, говоришь, батя, — задумчиво гудел кандидат в зятья, — двумя теперь стерженьками отстреливать будут?

— Двумя…

Никакой государственной тайны Вдовин не разглашал. Причастность городских властей к проекту — вот единственное, о чем Александр с Виталием категорически запретили упоминать.

А то бы сам никто не догадался!

— Ну, вот испытают… — мыслил вслух Фёдор. — А в продажу когда?

— Что в продажу? — оторопело переспросил Вдовин.

— Ну… это… — И будущий зять указал сперва на браслет, затем на потолок кухни.

У Никанора Матвеевича остановились глаза — он представил себе небо, черное от роящихся беспилотников. Пришлось даже тряхнуть головой, чтобы видение распалось.

— Да никогда, наверное… — с запинкой предположил он. — Мы ж не для себя, мы для заграницы испытываем…

Нахмурился Фёдор, посопел.

— Ну, ясно… — сказал он. — А вот, скажем, дача у тебя… Он что, за тобой и на дачу полетит?

— Смотря где дача… Если недалеко от города, может, и полетит…

— Слушай, батя! А возьми завтра отгул. На природу съездим, с хорошими людьми познакомлю…

Произнесено это было спроста, добродушно, и все же внезапное предложение показалось Никанору Матвеевичу крайне подозрительным. Ох, что-то затевает зятек… Не дай бог завезет подальше, куда беспилотник не достанет… да и пришибет, глядишь…

Надо бы с Александром посоветоваться.

* * *

— Езжайте, — сказал Александр. — Вообще расширяйте территорию присутствия. Не ограничивайтесь своим районом. Во дворе вас теперь наверняка либо за версту обходят, либо в друганы набиваются. Да и шеф ворчит: вон уже сколько времени прошло, а всего два выстрела! Один по домохозяйке, другой по мигранту. Смехота…

— А если далеко заедем…

— Не заедете. Увидим, что удаляетесь от города, — оповестим гаишников: тормознут, вернут… Еще и оштрафуют.

— А вдруг не за что?

— Ну как это не за что! Найдется…

Вдовин взял отгул, принарядился. Подаренная Марьяной маечка пришлась впору.

Хорошие люди прибыли на двух джипах: крупные ребята с суровыми упитанными лицами. Неговорливые, обходительные, дорого и скромно одетые. И опять-таки ни татуировочки ни на ком. Вот ведь времена пошли! Криминалитету особые приметы ни к чему, зато чертова прорва добропорядочных граждан щеголяет в татушках. Скоро встретишь этак кого без наколки и подумаешь: да уж не с зоны ли?

Лагерной фени в их речи также не слышалось. Пока ехали по городу, один лишь раз проскользнуло раздумчиво, с ленцой:

— Не, братва, блокироваться надо с креативными людьми…

И все.

Никанор Матвеевич почти уже освоился в новой для него компании: сидел молчал. Тем более что с разговорами к нему и не лезли.

Замелькали окраины. Хороший человек, восседавший рядом с водителем, опустил стекло, выглянул.

— Висит, — сообщил он. — Как приклеенный.

И одобрительно покосился на Вдовина.

В виду, надо полагать, имелся беспилотник.

На втором километре джипы свернули с трассы на грунтовку и въехали в рощицу, разваленную надвое обширной поляной. Судя по всему, прибыли. Так оно и оказалось. Покинув салон, Никанор Матвеевич первым делом взглянул вверх, убедился, что винтокрылый на страже (висит, как прикленный), и лишь после этого обозрел окрестности. А обозревши, моргнул. Возникло ощущение зеркальности: в противоположном конце поляны стояли два точно таких же джипа, и из них выгружались точно такие же люди.

— Вовремя, — оценил Фёдор. — Ну что, бать? Пойдем поздороваемся…

И дружески подтолкнул в спину.

Приблизились.

— Здравствуйте… — испытывая неловкость, одиноко произнес Никанор Матвеевич.

На него смотрели будто бы в оцепенении — причем не столько в лицо, сколько на маечку с девичьей мордашкой на груди. Наконец громадный, волоокий, тот, что стоял впереди всех, туповато спросил:

— Ты кто?

— Э-э… Вдовин… Никанор… э-э…

— Я не понял, — с неподдельным недоумением объявил волоокий. — Кто будет говорить? Ты?

Никанор Матвеевич догадался обернуться.

Хорошие люди, с которыми он прибыл на поляну (Фёдор в их числе), приотстав, стояли поодаль и с нездоровым интересом наблюдали за развитием событий.

— Я не понял!!! — теперь уже гневно громыхнул волоокий. — Что задела?!

«Да это ж меня на разборку привезли!» — с ужасом сообразил Вдовин — и так зажмурился, что уши заложило. Сердце металось по грудной клетке, не зная, где спрятаться. Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем Никанор Матвеевич осмелился разъять веки.

У ног его на смятой траве валялась груда тел да поблескивали среди стебельков стреляные стерженечки. Их было много. Должно быть, беспилотник, согласно установке, на этот раз бил дуплетом.

Не в силах больше смотреть на этакую страсть, Вдовин шарахнулся туда, откуда пришел, чем произвел изрядный переполох среди бывших попутчиков: не дожидаясь его приближения, хорошие люди кинулись по машинам.

Развернулись — и уехали.

* * *

Когда Никанор Матвеевич, спотыкаясь, выбрался на трассу, в нагрудном кармане расплакался телефон. Достал, нажал кнопку.

— Бать! — услышал он ликующий голос будущего зятя. — Я тобой горжусь! Мы теперь, батя, первые люди в городе! Ты понял? Первые…

У Вдовина переклинило связки — ответить не смог.

— Ты прости, что мы тебя там бросили, — как ни в чем не бывало продолжал Фёдор. — Ты ж еще не в себе был… Ты давай в себя приходи — и к нам!

Заквакала, приближаясь, сирена — и мимо Вдовина промчался микроавтобус с мигалкой. Потом еще один. Сбросили скорость — и свернули с трассы на грунтовку. Тела подбирать.

— Ага, слышу… — подтвердил Фёдор. — Укройся, батя… Вечером перезвоню…

Укрываться было поздно, да и незачем. Одинокий прохожий на пыльной обочине, судя по всему, подозрения у полицейских не вызвал. Хотя вполне может так случиться, что вызовет еще… По сути, принял участие в войне двух банд.

При этой мысли стало совсем плохо. «Господи, помоги…» — мысленно исторг Вдовин, становившийся верующим исключительно в минуты опасности. Даже глаза к небу воздел.

Бога в небесах не было. Был беспилотник, быстро удаляющийся в сторону города. А навстречу ему летел точно такой же. Вот оно что! Стало быть, смена караула у них. Ну, правильно, им же, наверное, дозаправка нужна… или там дозарядка…

Почему-то достаточно одного трезвого умозаключения, чтобы религиозный экстаз отступил, а умственные способности — вернулись.

Принял участие… Принял участие… А кто докажет? Беспилотник?.. Проклятье! А ведь докажет, хрень винтокрылая… Видеозаписи — вот они! Прибыл на стрелку в составе одной из банд…

Отчаянные мысли были прерваны плаксивым сигналом сотика.

Не буду отвечать, решил Вдовин. Однако звонил не Фёдор — звонил Александр.

— Никанор Матвеевич! — В хрипловатом голосе куратора сквозила паника. — Что же вы натворили, Никанор Матвеевич!

— Ну так я же… — пролепетал он, судорожно пытаясь придумать себе хоть какое-нибудь оправдание. — Вот… обезвредить помог… органам…

— Так в том-то все и дело… — простонал Александр. — Это же воеводинская группировка! А вы ее в полном составе полиции сдали… Знаете, что теперь с нами шеф сделает? Уволит он нас, Никанор Матвеевич… И нас, и Виталика… — крякнул, помолчал. — Потом свяжемся… — горестно распорядился он и дал отбой.

Вдовин пару раз промахнулся сотиком мимо кармана, наконец запихнул — и запинающимся шагом двинулся в направлении города. От сердца малость отлегло: увольнение — это еще не самое страшное, что может случиться с человеком.

Шеф… Что ж это за шеф, хотелось бы знать… Какая-нибудь шишка из муниципалитета… купленная на корню и с потрохами… А вообще, конечно, удивительно: за Калерию Павловну — никому ничего, а за настоящих бандитов — увольняют…

* * *

Александр перезвонил минут через пять. Но это уже был другой Александр: никакой растерянности, никаких трагедийных восклицаний — решителен, сосредоточен, разве что несколько угрюм.

— Вы где? — отрывисто спросил он. — Ах да! Вижу, вижу… Значит, так. Никуда не уходите. Сейчас вас подхватит Виталий, отвезет в город… По дороге все объяснит.

Ну, слава богу! А то бы так и пришлось шкандыбать пешком до самого кольца трамваев.

Вскоре объявился Виталий — осунувшийся, с безумными глазами. Резко затормозил, распахнул дверцу, велел пристегнуться — и, развернувшись, дал по газам.

— Шеф рвет и мечет, — неотрывно глядя на дорогу, сообщил он сквозь зубы. — Между прочим, вашей головы требует…

Сердце оборвалось. Головы? А вот это уже не просто увольнение — это хуже…

— Черт! Черт! Черт! — сдавленно произнес Виталий, при каждом чертыхании неистово рубя воздух ребром правой ладони и ведя машину одной левой. — Двух дней не хватило! Его ж отстранить собирались… Хапнул, козел, не по чину… А с заместителем его мы бы горя не знали…

Спохватился, понял, что говорит не о том. Опомнясь, продолжил с отдышкой:

— В Думе встречаться нельзя… Передам вас с рук на руки Саше, а там уж он сообразит, как быть…

Показался бульвар, где Вдовина и высадили.

Очутившись на тротуаре, он перевел дух и попытался собраться с мыслями. В Думе встречаться нельзя… С кем нельзя встречаться в Думе? Наверное, с шефом… Зачем шефу личная встреча со Вдовиным? Уволить? Отругать?

Выяснилось, что отругать. Вскоре напротив переминающегося у бровки Никанора Матвеевича остановилась машина, за рулем которой сидел Александр. Рядом с ним громоздился кто-то неведомый. Шеф?

Стекло передней дверцы ушло вниз — и взору Вдовина явилась страшная голова с раздутыми ноздрями.

— Проект нам сорвать хочешь? — прорычала она. — Ты что себе позволяешь? Тебя для чего на работу брали? Чтобы ты нужных людей подставлял? Бомжей тебе мало?..

Изливши первый гнев, незнакомец умолк, откинулся на спинку сиденья, и, если бы не два стерженька, брякнувшие об асфальт, запросто могло бы показаться, что начальство вполне удовлетворено произведенным впечатлением и готово следовать дальше.

Александр отстегнул свой ремень безопасности, пощупал пассажиру пульс, приподнял веко — и, скорбно кивнув, достал телефон.

— У нас тут ЧП, — сообщил он кому-то. — Ехали мы с Петровичем, а навстречу, как на грех, наш подопытный. Петрович увидел, велел остановиться, дверцу открыл — ну и отчихвостил… по своему обыкновению… Да! Дуплетом… Без сознания. В больницу везу…

Нажал кнопку, поглядел на оцепеневшего Вдовина.

— Все путем, Никанор Матвеевич, — утешил он. — Увольнений не будет. Работаем дальше…

* * *

Ну и кто он теперь? Киллер? Именно так. Скромно оплачиваемый киллер… Сначала — банду, потом — шефа, а завтра, глядишь, какая-нибудь соседка посообразительней объявит мужу, будто изменяет со Вдовиным, разъяренный супруг налетит во дворе на Никанора Матвеевича с кулаками — и…

Уволиться? Что это изменит?.. Нет, изменить-то, конечно, изменит, но к худшему! Кто поверит, что человек в трезвом уме и здравой памяти способен отказаться от охраны, за которую еще и зарплата причитается? Будут подставлять точно так же, а защитить-то уволившегося уже некому…

Бежать! Бежать…

Куда? В монастырь?

Хм… А это, между прочим, мысль…

— Гражданин! — с омерзением окликнули его. — Эй, гражданин!..

Обернулся. Перед ним стояла сплоченная группа чистенько одетых то ли студентов, то ли старшеклассников, в которую почему-то затесались также две кряжистые злобные тетки.

— Что?.. — У него сел голос.

— А вот позовем сейчас полицию, тогда узнаешь «чего»! — пригрозила, сверкая глазами, одна из теток. — «Чего»!

Смуглый горбоносый юноша с полупрозрачной мефистофельской бородкой сделал шаг вперед.

— Вы оскорбляете чувства верующих, — торжественно выговорил он.

— Я?.. — изумился Вдовин.

Чтобы он оскорбил чувства верующих? Да он сам, если на то пошло, только что в монастырь собирался…

— Что это на вас?

Вдовин упер подбородок в грудь — уставился на незнакомую девичью мордашку и непонятную иноязычную надпись. В перевернутом виде они показались ему еще более незнакомыми и непонятными.

— Да чего с ним разговаривать! — грянула тетка. — Зови полицию! И наших веди!

Кто-то куда-то метнулся. Никанор Матвеевич отнял взгляд от маечки — и обомлел. Столько правоты было в широко раскрытых глазах, такой решимостью дышали молодые лица, что Вдовину почудилось, будто он стремительно съеживается до микроскопических размеров. Еще мгновение — и его просто не станет.

«Бежать…» — беззвучно шевельнулись губы.

Вдовин повернулся — и побежал.

— Держи его! — послышался крик, но был прерван оглушительным бренчанием, словно на асфальт сыпанули с высоты добрую сотню крупных гвоздей.

А навстречу бегущему шла уже целая толпа разгневанных молодых людей в белых рубашечках — и с ними двое полицейских.

Вдовин закричал, кинулся вспять — и успел увидеть, как скрывается за кронами возвращающийся на базу беспилотник, а взамен ему на цель заходит второй.

Очевидно, у первого кончился боезапас.

## Леонид Каганов. КОГДА МЕНЯ ОТПУСТИТ

Старенькая маршрутка уверенно ломилась сквозь пробку короткими рывками и постоянно перестраивалась, раз за разом обгоняя на корпус окружающие иномарки. Я трясся на заднем сиденье и размышлял о том, что же помогает водителю двигаться быстрее остальных. То ли опыт, отточенный годами езды по одному маршруту, то ли чисто профессиональная смесь спокойствия и наглости, которой не хватает простым автолюбителям — либо спокойным, либо наглым, но по раздельности. Часы показывали без четверти девять, и я с грустью понял, что к девяти не успеваю, и есть шанс остаться за бортом. Но вскоре маршрутка выбралась на шоссе и быстро понеслась вперед. Судя по рекламным щитам, со всех сторон наперебой предлагавшим щебень, кирпич и теплицы, мы уже были сильно за городом. Я не заметил, как задремал. А когда вдруг очнулся, маршрутка стояла на обочине, в салоне осталось пассажиров всего трое, и все они сейчас хмуро смотрели на меня.

— Госпиталь кто спрашивал? — требовательно повторил водитель.

— Мне, мне! — спохватился я, зачем-то по-школьному вскинув руку, и кинулся к выходу.

Маршрутка уехала, я огляделся: передо мной тянулся бетонный забор с воротами и проходной будкой, а за забором виднелось белое пятиэтажное здание. У проходной на стуле грелась на солнце бабулька в цветастом платке и с книжкой в руках. Ее можно было принять за простую пенсионерку, если б не красная повязка на рукаве.

— Доброе утро, — поздоровался я. — Не подскажете, госпиталь НИИ ЦКГ… ВГ… длинное такое слово…

Бабулька оглядела меня с ног до головы строгим взглядом.

— А вы к кому? — хмуро спросила она. — У нас режимная территория.

— Студент, — объяснил я. — Доброволец, на эксперимент. Я созванивался, мне сказали сегодня в девять…

— В лабораторию, что ли? К Бурко? — догадалась старушка и, не дожидаясь ответа, затараторила: — Мимо главного крыльца справа обойдешь здание, сбоку за автобусом будет железная дверь, по лестнице на последний этаж, там увидишь.

Действительно, сбоку у здания желтел корпус автобуса, а сразу за ним оказалась железная дверь. Я нажал кнопку звонка, и вскоре кто-то невидимый щелкнул замком, разрешая мне войти. Я поднялся на последний этаж. Здесь было почти пусто: вдоль стен коридора тянулись банкетки, и на одной из них сидела девушка. На ней была короткая кожаная юбочка и ярко-розовые гольфы, поднявшиеся выше коленок, в верхней губе блестело металлическое колечко, а на голове были здоровенные наушники в вязаном чехле. В руке она держала смартфон, куда уходили провода наушников, и тихо копалась в нем — то ли сидела в Интернете, то ли искала следующий трек. Она слегка покачивала ногой, из наушников плыло громкое ритмичное цыканье и тонуло в тишине коридора. На мое появление девушка никак не отреагировала.

— Добрый день, — поприветствовал я. — Тоже на эксперимент?

Мне пришлось повторить дважды, прежде чем девушка вскинула глаза и сняла наушник с одного уха.

— Чё? — спросила она, а затем кивнула: — Угу. Сказали ждать тут. А ты уже был? Чего они тут дают-то?

Я помотал головой:

— Не знаю. Увидел объявление, позвонил, сказали приезжать.

Девушка рассеянно кивнула и отвернулась.

— Меня зовут Паша, — представился я, садясь рядом на банкетку. — Я из медицинского. Кафедра хирургии. У нас объявление висело.

— Чего говоришь? — повернулась девушка, снова сдвинув наушник.

— Говорю: как тебя зовут?

— Меня зовут Дженни, — ответила она.

— А по-настоящему?

Девушка с презрением пожала плечами:

— А на фига тебе? Ну, Лена. И что?

— Ничего, просто спросил… А ты тоже в медицинском учишься?

— В стоматологическом, — ответила она и снова надвинула наушники.

Я понимающе кивнул:

— И у вас тоже объявление висело?

— На, читай… — Дженни сунула руку в карман кофты и вынула смятый листок.

Это был в точности такой же листок, который я сфоткал мобильником на доске объявлений кафедры:


> Вниманию студентов медвузов!

> Лаборатории НИИ ЦКВГФСБСВП требуются добровольцы

> для эксперимента с психоактивным препаратом

> (измененные состояния сознания) оплата 3000 руб.


Неожиданно открылась дверь, и в коридор выглянул седой бородач в белом халате. Он оглядел нас, затем посмотрел на часы и разочарованно спросил:

— Что, больше никого? Ну ладно, заходите…

Мы прошли в его кабинет. Больше всего он напоминал кабинет главврача: здесь стояла кушетка, напротив нее — монументальный стол, заваленный бумагами, а рядом столик с компьютером — судя по виду, очень древним. Бородач велел нам присесть на кушетку, а сам уселся за стол, нацепил очки и внимательно нас оглядел.

— Студенты? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Значит, вкратце рассказываю: меня зовут Бурко Данила Ильич, доктор медицинских наук, заведующий кафедрой психофармакологии. Препарат, который мы с вами будем испытывать, — препарат нового поколения. Не токсичен. На животных проверку прошел, разрешение на эксперимент с добровольцами есть. Если кому интересно, можно посмотреть… — Данила Ильич поднял со стола лист бумаги, помахал им в воздухе и положил обратно.

Дженни подняла на него взгляд:

— А эта штука типа ЛСД будет?

— Все, что надо, расскажу, не перебивайте! — строго одернул ее профессор. — Теперь по процедуре. Эксперимент займет три дня. Все это время придется пробыть в госпитале в экспериментальной палате. Все удобства есть. Если нужна справка для института — дадим. Будем измерять давление, пульс, энцефалограмму снимать. Ну и записывать все ваши ощущения. Вам как будущим медикам должно быть интересно. Деньги получите по окончании. Деньги не бог весть какие, но уж какие есть. — Профессор развел руками, а затем внимательно оглядел нас поверх очков. — Теперь еще такой момент: вы читали табличку на воротах — госпиталь военный, ФСБ России. Эксперименты тоже секретные. Поэтому вместе с заявлением об участии в эксперименте каждый подпишет бумагу о неразглашении. Такой порядок. И сразу предупреждаю: неразглашение — это значит неразглашение. Чтоб никаких там «Фейсбуков» и прочего. Потому что если выплывет, то и мне будут неприятности, и вам — ответственность. С этим понятно?

Мы кивнули.

— Теперь к вам, товарищи студенты, вопрос в лоб: кто-то из вас пробовал наркотики?

Дженни нагло вскинула руку.

— А травка считается? — спросил я аккуратно.

— Все понятно, — кивнул профессор. — Значит, сразу объясняю: то, что мы испытываем здесь, — это не наркотик. Это продукт нанотехнологий, который мы разрабатываем двенадцать лет. Мы его называем психоактивным препаратом обратного действия, потому что психику испытуемого он не изменяет.

— Да ну-у-у-у… — протянула Дженни. — Я тогда пошла отсюда.

— А вы что хотели, девушка? — возмутился профессор.

— Поколбаситься, — честно ответила Дженни, глядя ему в глаза.

— Колбаситься, девушка, — строго сказал профессор, — будете в своих клубах. Вам что, деньги не нужны?

— Три тысячи? — усмехнулась Дженни. — Нет, спасибо. Я думала, у вас тут что-то интересное…

— Типа как Кен Кизи и Тимоти Лири, — поддержал я. — Добровольцы для экспериментов с ЛСД.

Профессор смерил нас таким презрительным взглядом, что я смутился и опустил глаза.

— Без пяти минут медики, — укоризненно сказал он. — Как вам не стыдно? Вы молодые, здоровые, чего вам не хватает в жизни? Вам нравится состояние неадекватности? Хотите выглядеть дебилами в глазах окружающих? Вам нравится беспричинный смех, тупость, безумство, галлюцинации, потеря самоконтроля?

— Да, — кивнула Дженни с вызовом.

— Извините, этим мы здесь не занимаемся, — строго сказал профессор. — Мы здесь занимаемся абсолютно противоположными вещами. Мы создаем ингибитор обратного действия — препарат, который поможет человеку сохранять здравый рассудок даже в искаженной реальности. Это важно для лечения многих психических расстройств. Но это не наркотик. Его принцип обратный.

— Что-то не пойму вас, — сказал я. — А в чем его принцип?

— Принцип я вам не имею права раскрывать по понятным причинам, — отрезал профессор. — Но еще раз подчеркну, что принцип обратный, чем у наркотика: если изменения реальности происходят, то происходят они не с пациентом, а с самой реальностью.

Дженни заинтересовалась.

— То есть все-таки происходят? — спросила она. — Изменения реальности будут?

— Это нам с вами и предстоит выяснить, — внушительно ответил профессор. — Я скажу вам честно: на людях мы этот препарат еще не тестировали.

* * *

Палата, располагавшаяся рядом с кабинетом профессора, оказалась как в пионерлагере — десять кроватей в ряд. «Мы думали, больше студентов откликнется», — признался профессор. Он представил нам свою ассистентку — толстую медсестру Ксению. Она измерила нам давление, взяла анализ крови из пальца, а затем выдала новенькие полосатые пижамы и закрытые резиновые тапки, напоминавшие галоши. Нашу одежду забрали. Пижамы были как в кино у заключенных — штаны и куртка в широкую вертикальную полоску ярко-синего цвета. Дженни долго крутилась у зеркала над рукомойником палаты, пытаясь рассмотреть себя со всех сторон, но осталась недовольна. А по мне — так ей очень даже шло. Я сказал ей об этом, но, по-моему, она не поверила.

Нам велели ждать. Долгое время ничего не происходило, а затем пришел почему-то охранник. Он был маленького роста и тощий, но бронежилет делал его фигуру внушительной. На нем был черный костюм с нашивкой «ведомственная охрана», а на плече висел потертый автомат с коротким стволом. Охранник прошел в дальний угол и сел на крайнюю койку. Ксения принесла нам на подпись какие-то бумаги, а затем профессор торжественно вынес два одноразовых стаканчика, держа их рукой в резиновой перчатке, долил в каждый воды из крана и протянул нам.

Вода в стаканчике казалась абсолютно прозрачной, но мне почудилось, что в глубине что-то клубится едва заметными штрихами, как бывает, когда в кипятке растворяется сахар. Или показалось? Я понюхал стакан, но вода ничем не пахла. Мне стало не по себе, и вся затея показалась идиотской и опасной. Не так я себе это представлял… Ну, в самом деле, зачем я в это ввязался? Тоже мне Кен Кизи.

— Скажите, а это точно безопасно? — спросил я, понимая, что вопрос звучит глупо.

Дженни без вопросов опрокинула свой стакан в рот, затем внимательно его осмотрела, слизнула языком капельку, оставшуюся на стенке, и вернула профессору.

Настала моя очередь. Вода по вкусу оказалась совсем обычной.

— В принципе должно быть безопасно, — ответил профессор на мой вопрос. — Вы пока располагайтесь, отдыхайте. Я буду приходить каждый час навещать вас.

— А сколько нам теперь ждать? — спросила Дженни.

— Когда что-то почувствуете — обращайтесь к Ксении, — ответил профессор. — Или к Рустаму.

— Рустам — это кто? — спросил я.

— Это я, — подал голос охранник.

Он разлегся на дальней кровати с карандашом, а перед ним была развернута газета.

— Наушники мне можно вернуть? — спросила Дженни.

Профессор покачал головой:

— Это будет вас отвлекать, нам нужны чистые впечатления добровольцев. Внимательно прислушивайтесь к своим внутренним ощущениям и обо всем, что вам покажется необычным, сразу сообщайте. Договорились?

— Договорились, — произнесли мы с Дженни хором.

И профессор вышел из палаты, оставив дверь открытой.

Дженни сразу легла на кровать, закинула руки за голову и уставилась в потолок, изучая трещины. Медсестра Ксения зачем-то мыла в рукомойнике наши стаканчики. Некоторое время все молчали.

— Мне кажется, — вдруг произнесла Дженни, не сводя взгляда с потолка, — у меня в глазах красные вспышки.

Медсестра недоверчиво на нее покосилась.

— Нет, ну правда! — сказала Дженни. — Если в потолок долго смотреть.

Я лег на кушетку рядом, тоже закинул руки за голову и начал смотреть в потолок. Потолок был неровный и пыльный, с него свисали пылевые сосульки, какие можно заметить только при ярком солнечном свете. Осветительные трубки были приделаны неровными рядами, кое-где не хватало ламп. Еще на потолке был конусный датчик с проводом. А через всю комнату по потолку шла трещина, словно он собирался развалиться над головой и все ждал момента. Я представил себе эту картину, и мне вдруг стало страшно. Я решил об этом сообщить.

— Что-то мне страшно, — сказал я.

— Чего вдруг? — отозвалась медсестра.

— Не знаю. — Я сделал глубокий вдох. — Беспричинно.

Медсестра задумчиво цыкнула зубом и ничего не ответила.

— Вы бы записали это в журнал, что ли, — предложил я.

— Я запомню, — пообещала Ксения.

Я снова уставился в потолок и смотрел так долго, что мне начало казаться, будто он плавно движется на меня, как большое одеяло. Я хотел об этом сообщить, но не успел.

— Вот! — крикнула вдруг Дженни. — Опять вспышка!

И на этот раз я понял, о чем она говорит.

— И у меня, и у меня! — закричал я. — Я тоже видел! Вот на том конусе, да?

— Точно! — откликнулась Дженни и радостно повернулась ко мне: — Ты правда видел, да?

Охранник Рустам звучно раскашлялся из своего угла, а затем произнес:

— Это датчик пожарный. Там сигнальный диод каждые десять секунд вспыхивает.

Мы замолчали. Мне снова показалось, что потолок начинает опускаться, но говорить об этом уже как-то не хотелось.

Я встал, подошел к распахнутому окну, облокотился на подоконник и стал глядеть на улицу с пятого этажа. Ярко светило солнце. Внизу под окном темнел битумный козырек парадного крыльца, на нем валялись бутылочные осколки и фантики. Перед входом виднелась асфальтовая площадка — справа и слева стояли скамейки, а над ними цвели кусты сирени. Вдали по шоссе неспешно катились грузовики. Из-под козырька появился, бодро перебирая костылями, какой-то парень в военной форме, доковылял до лавки и сел, выставив перед собой ногу в гипсе. Больше ничего интересного не происходило. Один раз на площадку вышли покурить две медсестры в белых халатах, они хихикали о чем-то своем. Парень в гипсе доковылял до медсестер, выпросил у них сигарету и заковылял к скамейке, но медсестры его схватили под руки, развернули и начали что-то строго выговаривать, показывая пальцем на скамейку. Через проходную вошла пожилая дама с авоськой и, прихрамывая, направилась к зданию, на ходу деловито вынимая из авоськи рентгеноснимок. Ничего интересного не происходило.

— Мягкая конструкция с вареными бобами, — вдруг пробасил за моей спиной охранник Рустам, — кто автор?

Я обернулся. Рустам все так же сидел в дальнем углу, почесывая лоб карандашом, словно и не он задал вопрос. Дженни все так же глядела в потолок. Медсестра Ксения сидела на стуле, рассматривая свои ногти.

— Вы что-то сказали или мне послышалось? — осторожно произнес я.

— Автор картины, — забубнил Рустам, — мягкая конструкция с вареными бобами.

— Сальвадор Дали, — вдруг сказала Дженни. — У него картина так называлась сумасшедшая. Там локти в пустыне стоят один на другом.

— Дали? — с интересом переспросил охранник. — Подходит, как раз четыре буквы… А тогда поэт, восемь букв, вторая «а»?

Ему никто не ответил.

— Бальзак, — наконец предположила медсестра Ксения.

— Не, — ответил Рустам, — мало букв.

— Ну, значит Бальмонт, — пожала плечами медсестра.

Рустам долго шевелил губами, а затем удовлетворенно кивнул и заскрипел карандашом. В палате снова воцарилась тишина.

— А кормить нас будут? — спросила Дженни.

— Конечно, — откликнулась Ксения. — Обед у нас в два. Еще три часа до обеда.

— А здесь какой-нибудь ларек есть, ну, печенье купить? — спросил я.

— Нельзя покидать палату, — покачала головой медсестра. — А что, кому-то хочется есть?

— Нет, просто спросил.

— А может, какие-то другие симптомы? — с надеждой спросила медсестра. — Необычные ощущения? Искажения пространства? Ну или эти, как их…

— Галлюции, — подсказал Рустам.

Медсестра обернулась к нему:

— Галлюцинации, Рустам! Галлюцинации! Не галлюции! Ну, ты даешь! Галлюции! — Она запрокинула голову, широко распахнула рот и оглушительно захохотала прямо в потолок. Она хохотала долго — минуту, наверно.

Я посмотрел на Дженни. Дженни сидела на кровати, обняв колени, и тоже смотрела на медсестру настороженно.

— Скажите, а зачем нам здесь охранник с автоматом? — вдруг спросила Дженни, когда медсестра наконец замолчала.

— Рустам? — удивилась медсестра. — А он к эксперименту не относится.

— Но вот же он сидит. — Дженни раздраженно показала пальцем на крайнюю койку в углу.

— Он живет здесь, — ответила медсестра спокойно.

— В палате? — с ударением переспросила Дженни.

Медсестра хотела что-то ответить, но тут в раскрытую дверь заглянул профессор. На голове его теперь была каска с прозрачным забралом, поднятым вверх, а в руках он держал какую-то непонятную штуку — не то дрель, не то мясорубку.

— Ну? — бодро спросил он, оглядывая нас с Дженни. — Все нормально?

Мы покивали.

— Никаких новых ощущений? Ничего необычного?

Я пожал плечами. Дженни промолчала.

— Что-то они у нас бледные какие-то оба, — озабоченно сказал профессор и повернулся к медсестре: — Ты им часика через два температуру померяй.

Медсестра кивнула.

— Вот и чудненько, — подытожил профессор. — Если что — я пока буду во дворе пилить.

И ушел. Вскоре со двора донесся пронзительный визг электропилы. Я вздрогнул.

— Вы тоже этот звук слышите? — спросил я.

— И я слышу! — подтвердила Дженни.

Медсестра Ксения лениво махнула рукой:

— Данила Ильич автобус свой пилит.

— Что?! — спросил я.

— Ну, вы видели у входа желтый автобус? Списанный, без колес?

Дженни удивилась:

— А он разве без колес? Я как-то не разглядывала.

— У Данилы Ильича сейчас ремонт в доме, — с уважением пояснила Ксения. — А у него пациент — директор автопарка. Вот он взял по случаю списанный автобус и выпиливает окна: лоджии ими стеклить будет. Уже вторую неделю пилит. Три окна разбил по неаккуратности и лобовое.

— Ясно… — пробормотал я.

— Если вам нужно, — доверительно продолжила Ксения, — вы у него потом спросите, может, у него лишние останутся.

— Окна? — испуганно спросила Дженни. — От автобуса?

Медсестра кивнула:

— Мне он тоже обещал одно выпилить. Я пока не знаю, куда его, может, на кухне повешу…

Мне на миг показалось, что у меня кружится голова. Я открыл рот и сделал несколько глубоких вдохов.

В этот момент во дворе послышался рассыпчатый стеклянный звон и глухая ругань. Пила смолкла. А вскоре на пороге палаты возник хмурый профессор, сжимая левую кисть носовым платком.

— Ксения! У нас есть зеленка?! — раздраженно рявкнул он, но вдруг увидел мои испуганные глаза и пояснил уже спокойным тоном: — Пустяки, царапина.

— Данила Ильич! — всплеснула руками Ксения. — Давайте ж я перевяжу!

Оба исчезли в коридоре.

Я посмотрел на Дженни, Дженни пожала плечами и покрутила пальцем у виска.

— Город на юге Москвы, — вдруг подал голос Рустам и с горечью прокомментировал: — Какие-то упоротые дебилы кроссворды сочиняют. Москва — она же сама и есть город!

— Может, пригород? — настороженно предположила Дженни. — Нутам, Зеленоград, Люберцы…

— Ага, при-го-род… — по слогам произнес Рустам и оживился: — Как раз восемь букв! — Он оглядел кроссворд и нахмурился: — Но тогда не Бальмонт… Если Бальмонт, то мягкий знак третий с конца. Чего вы там еще называли?

— Люберцы… — повторила Дженни.

— Подходит! И мягкий знак где надо, — обрадовался охранник. — Теперь, значит, дальше у нас получается: морское животное семейства китообразных. Первая буква «ы». Вторая «и»…

Мы с Дженни снова переглянулись.

— Люберцы без мягкого знака пишется, — сухо сообщила Дженни.

— Подольск! — неожиданно осенило меня. — Подольск! Он как раз на юге от Москвы!

Рустам внимательно посмотрел на нас и одобрительно покивал.

— Ну, молодцы! Не зря вас там учат… Подольск подходит. Значит, морское животное семейства китообразных, три буквы. Первая «к», вторая «и». Если Дали было правильно, то «и» вторая, да.

— Кит? — спросил я упавшим голосом.

— Щас… — сосредоточился Рустам. — О, подходит!

За окном снова застрекотала пила, вгрызаясь в металл. Дженни решительно вскочила, подошла к Рустаму и заглянула в кроссворд. А затем тихо вернулась и прошептала мне на ухо:

— Слушай, у него там и правда кит в кроссворде. Реально пропечатан! Это какая-то шиза.

— Надо звать медсестру! — кивнул я. — С нами что-то не так.

— Дурак, это с ними не так! — прошептала Дженни.

— Ага, конечно, — усмехнулся я. — Приняли экспериментальный препарат мы, а не так — с ними?

— По-твоему, это у нас галлюцинации? — Дженни обвела рукой палату. — Здесь, по-твоему, что-то изменилось?

Палата и впрямь не изменилась. Хотя выглядела странно. По потолку змеилась трещина в рваных клочьях штукатурки. Из стен во множестве торчали какие-то старые трубы, давно отпиленные и замазанные краской. Из трех окон палаты одно было наполовину закрашено сверху белой краской, другое снаружи затянуто металлической сеткой-рабицей — грязной и в голубиных перьях, и лишь третье окно открывалось и выглядело вменяемым. Впрочем, рукоятки у окон были зачем-то выдраны, и там зияли дырки.

Слева от входа на крашеной стене висела грязноватая раковина, зеркало над ней треснуло. И хотя вокруг было полно места, сама раковина располагалась именно здесь, и так неудачно, что край фаянсового бока выходил в дверной проем, и поэтому дверь в палату не могла закрыться до конца. Видно, ее не раз безуспешно пытались закрыть, но она неизменно стукалась о бортик раковины: в этом месте на двери виднелись зарубки, а на боку раковины — старый скол.

Это было так дико, что мне вдруг захотелось проверить, правда ли раковина не дает двери закрыться. Я подошел к двери и стал ее аккуратно закрывать, но дверь вдруг заклинилась, не дойдя даже до раковины. Я опустил взгляд: к линолеуму был небрежно прибит гвоздями крюк, как для полотенец, — он останавливал дверь на по л пути.

— Дверь не закрывается, слепой, что ли? — пробасил за моей спиной охранник Рустам.

Я обернулся на Дженни — глаза ее были круглые и растерянные.

— А… почему дверь не закрывается? — спросил я осторожно.

— А она никогда не закрывалась, — зевнул Рустам, — я тут двенадцать лет работаю. Вон упор специально прибит, чтоб такие, как вы, раковину не раздолбали. Река в Гибралтаре, три буквы, первая «н»?

— Нил, — хмуро сказала Дженни.

— Отлично, — кивнул Рустам.

Я глубоко вздохнул.

— Позовите медсестру, — попросил я. — У нас точно появились странные ощущения.

— А чего случилось? — нахмурился Рустам. — Да ты от двери-то отойди, не ломай.

— У меня ощущение нереальности происходящего, — сообщил я. — Мне все вокруг кажется диким и странным.

Охранник пожал плечами:

— Ну, ляг, полежи. Она скоро придет. Во дворе, наверно, с профессором, слышь, автобус пилят?

Во дворе действительно надрывно скрежетала пила.

— И все-таки позовите ее! — решительно попросил я.

Рустам поморщился, отложил кроссворд и неохотно поднялся, придерживая автомат. Он подошел к окну, высунулся по пояс, открыл рот и вдруг оглушительно заорал:

— Сука, для кого урна?!! Урна для кого?!! Я тебе говорил, на лавке не курить?!! — Он обернулся к нам с пылающим от гнева лицом и объяснил: — Козел, я убью его!!! На лавке курит, потом вокруг бычки валяются!!! А меня за них комендант дрючит!!! — Он снова высунулся в окно и заорал: — Ты чё, не понял?!!

Дженни бросилась к свободному окну, я кинулся за ней. Во дворе на лавке сидел парень в гипсе и что-то объяснял жестами Рустаму, а затем вдруг показал средний палец. В следующий миг послышался угрожающий лязг, а следом грохнул выстрел, и комната наполнилась едким пороховым дымом.

— Козел, ты кому это показал?! — орал Рустам, высунув из окна дуло своего автомата.

Грохнул второй выстрел. Мы с Дженни глянули в окно: по двору несся прыжками парень с загипсованной ногой, нелепо виляя и размахивая костылями.

Грохнул третий выстрел.

— Бежим отсюда!!! — шепнула Дженни, дернув меня за рукав.

Взявшись за руки, мы выскочили из палаты и понеслись вниз по лестнице. Железная дверь во двор была приоткрыта — через нее тянулся толстый электропровод. Мы выскочили наружу. В лицо ударил запах сирени и металлических стружек, в уши ворвался визг пилы. Автобус, стоявший рядом со входом, оказался и вправду без колес. Внутри копошились медсестра Ксения и профессор Данила Ильич. Он сжимал перебинтованной ладонью дисковую пилу. Край отрезного диска торчал из автобуса наружу, оставляя за собой длинную прорезь и осыпая все вокруг густыми оранжевыми искрами.

— Вперед! — толкнула меня Дженни, и мы ломанулись к проходной напрямик сквозь кусты.

Нас никто не преследовал. Бабки на проходной тоже не было. Мы выскочили за ворота и как по команде остановились.

— Куда мы бежим? — спросил я растерянно.

— Не знаю, — тоже растерялась Дженни.

— Мы не можем никуда бежать из больницы! Мы же сейчас под действием препарата… У нас галлюцинации. Мы в пижамах, в конце-то концов! Нам надо вернуться в палату и дождаться, пока нас отпустит…

— Без меня, — уверенно сказала Дженни. — Я туда не пойду. Псих с автоматом, профессор, который распиливает автобус для лоджии, дверь эта не закрывающаяся… Без меня. Ты что, не понял, что они там все обдолбанные? Сидят свои препараты варят и проверяют на себе.

Я покачал головой:

— Он же объяснил, что это не наркотики.

— А что это тогда? — спросила Дженни. — Что? Ты вообще понял его объяснение, что это?

Я покачал головой:

— Он что-то говорил про нанотехнологии и про то, что это обратная противоположность наркотикам. И сознание пациента не изменяет. А меняет саму реальность.

— Так я и говорю, — кивнула Дженни. — Препарат приняли мы, а обдолбанные — все они.

— Так не бывает, — возразил я. — Говорю как будущий медик.

— Но он именно это нам и втолковывал! — возразила Дженни. — Что с нами будет все в порядке, а изменится реальность. Вот мы и оказались в обдолбанной больнице. Как ее название… — Дженни вдруг уставилась куда-то за мою спину, и глаза ее расширились.

Я испуганно обернулся, но вокруг ничего не происходило: светило весеннее солнце, а проходная была по-прежнему пустой. А на воротах сияла алая табличка с золотыми буквами. Я с изумлением прочел:


> Центральный клинический военный госпиталь

> Федеральной службы безопасности

> святого великомученика Пантелеймона


— Эта надпись была такой, когда ты сюда шел? — спросила Дженни шепотом.

— Табличка вроде была, — признался я. — А вот надпись я не читал…

Неожиданно сзади послышался треск веток, и мы резко обернулись. Из кустов сирени бочком выходила бабулька-вахтерша в цветастом платке — теперь я с ужасом заметил, что на ее платке нарисованы совокупляющиеся в разных позах Микки-Маусы. Видимо, у меня на лице появилось изумление, но бабка истолковала его иначе:

— До корпуса далеко ходить, — объяснила она, кивнув на кусты, — когда тепло, и тут можно.

— Скажите, — спросила Дженни у бабки, — это госпиталь ФСБ святого Пантелеймона?

Бабка указала рукой на табличку:

— Читать умеете? Для кого написано-то?

— А какое отношение Пантелеймон имеет к ФСБ? — спросил я.

Бабка смерила меня презрительным взглядом — от воротника пижамы до резиновых тапочек.

— Святой Пантелеймон, когда был в вашем возрасте, — начала она назидательно, — нашел на улице мертвого ребенка, которого укусила ядовитая ехидна. Он стал молиться Господу, чтобы мальчик ожил и чтобы ехидна взорвалась на куски. Господь выполнил обе эти просьбы, и с тех пор Пантелеймон стал врачом. Жития святых читать надо! — закончила старушка и кивнула на свой стул, где лежала книжка. — Ясно?

— Ясно… — сказали мы с Дженни, переглянувшись.

— А мученик Пантелеймон, — закончила бабка, — мучительную смерть принял: ему отсекли голову, а из раны потекло молоко.

Мы потрясенно молчали.

— А вы откуда такие полосатые? Матросы, что ли? — Бабка указала пальцем на наши пижамы. — Матросы — это не к нам, у нас только сухопутные части лечатся.

— Но… — начал я, удивленно вскинув брови.

— Не пущу, — сурово покачала головой бабка. — У нас режимная территория. Идите отсюда, матросы, идите.

* * *

Мы с Дженни сидели на пустой автобусной остановке и глядели, как мимо прокатываются грузовики. На нас никто не обращал внимания.

— Вот я дура, — с чувством произнесла Дженни. — И зачем я вообще в это ввязалась?

Она качнула ногой, и резиновая галоша упала в песок. Ногти на ноге у Дженни оказались покрашены в ярко-красный цвет.

— А действительно, зачем ты в это ввязалась? — спросил я.

— А ты зачем? — с вызовом повернулась она.

— Ну… — Я пожал плечами. — Знаешь, медики всегда на себе испытывали разные лекарства…

— Вот не надо только брехать, — перебила Дженни. — Скажи честно: увидел объявление и решил покушать психоактивных препаратов. На халяву, да еще за деньги.

Я поморщился.

— Не совсем так. Видишь ли, я читал Кена Кизи, Тимоти Лири, Макенну, Кастанеду… И…

— И? — требовательно спросила Дженни.

— И, в общем, ты права, — согласился я наконец. — Увидел объявление, стало интересно, повелся… На хрена мне это было? Какой-то препарат, хрен знает какой вообще… Я ж раньше ничего толком не пробовал. Так, пару раз покурить друзья дали…

Дженни поддела галошу кончиками пальцев, ловко подкинула и надела на ногу.

— Я тоже, кроме травки, ничего не пробовала. Хотя нет, вру. Однажды мне подружка в клубе какую-то таблетку дала, но у меня уже было полстакана вискарика, так что я ничего не разобрала толком, только башка утром болела… Слушай, Пашка, а как ты думаешь, оно все три дня нас так плющить будет? Этот профессор сказал, три дня…

Я пожал плечами:

— Не знаю. Мне кажется, уже стало отпускать потихоньку.

— Это ты как определил? — усмехнулась Дженни.

— Ну, вроде уже давно сидим, а никакой дикости вокруг не видно…

— Дикости не видно? — изумилась Дженни. — А вон туда посмотри…

Я проследил за ее взглядом и увидел на той стороне шоссе здоровенный столб, на котором красовался рекламный плакат. Верхний угол плаката занимала толстая физиономия гаишника с рукой, важно поднимающей полосатую палку, а огромные буквы гласили: «ВОДИТЕЛИ! УВАЖАЙТЕ ТРУД ПЕШЕХОДОВ!»

Я закрыл лицо ладонями и помассировал. Затем прижал кулаки к закрытым векам и яростно тер глаза, пока передо мной не поплыли пятна самых ярких расцветок. Затем снова открыл глаза. Плакат никуда не исчез — он все так же маячил над дорогой. А за ним на бетонном заборе я теперь явственно разглядел длинный желтый транспарант, на котором черными буквами значилось без знаков препинания: «БАНИ ПЛИТКА НАДГРОБИЯ ДЕШЕВО», и стрелка указывала куда-то за угол, хотя угла у забора не было — он тянулся вдоль шоссе сколько хватал глаз.

— Ну как? — ехидно поинтересовалась Дженни.

— Плохо, — признался я. — Ты тоже все это видишь, да? Плакат? И вот то, желтое?

— И еще мужика, который перед собой матрас толкает по обочине шоссе… — кивнула Дженни.

— Где? — изумился я. — Ой, точно… Слушай, а зачем он матрас по шоссе толкает? Грязно ведь, и порвется…

— Ты меня спрашиваешь? — возмутилась Дженни. — Он уже километра два прошел, пока мы тут болтаем, скоро до нас доползет, вот сам и спросишь.

Я только хотел сказать, что пора отсюда сваливать, но как раз к остановке подрулил старенький зеленый автобус с табличкой на лобовом стекле «ЗАКАЗНИК-2» и призывно открыл переднюю дверь. Мы вошли внутрь. В салоне сидели хмурые таджики в одинаковых строительных безрукавках оранжевого цвета, и каждый держал в руке черенок от лопаты.

— Курсанты, что ли? — звонко крикнул водитель, вглядываясь в наши лица.

— Студенты, — ответил я.

— А я сразу понял: полосатые, значит, матросы! — крикнул он, стараясь перекрыть шум мотора. — Вы на митинг тоже?

— В Москву, — сказала Дженни.

Водитель удовлетворенно кивнул.

— А что у вас за пассажиры? — спросила Дженни, настороженно покосившись на таджиков в оранжевых безрукавках.

— Это нелегалы! Асфальтщики! — охотно сообщил водитель, прижав ладонь ко рту — то ли для секретности, то ли чтобы перекричать шум. — Звонок помощника губернатора: всех оранжевых срочно на митинг. Собрались, поехали.

— А палки им зачем? — продолжала Дженни.

— Российский флаг нести дадут! — объяснил водитель.

— А для чего у вас на торпеде кочан капусты лежит? — не унималась Дженни.

Я перевел взгляд и остолбенел — действительно, прямо перед водителем, заслоняя обзор, лежал громадный кочан.

— Подарили! — с гордостью улыбнулся водитель, нежно похлопал кочан ладонью и пояснил со значением: — Женщина подарила.

Я ткнул Дженни в бок локтем и прошептал:

— Прошу тебя, не спрашивай больше ничего! Я не знаю, что мне делать с этой безумной информацией, у меня скоро башка от нее взорвется!

Но водителя было не остановить.

— У меня брат, — почему-то сообщил он не к месту, но гордо, — капусту возил на «Газели». Шесть раз в аварию влетал и переворачивался. В итоге без руки остался. А капуста в кузове цела. Вот вы, студенты, объясните, как такое бывает?

Я глубоко вздохнул, надув щеки. Водитель явно ждал ответа.

— Всякое бывает, — сказал я. — Вот у вас бывает состояние, когда все люди вокруг кажутся сумасшедшими? И вы слышите речь, но не понимаете смысла?

Дженни больно пихнула меня локтем.

— Смысл — он всегда есть, — философски заметил водитель. — Просто его увидеть надо. Смысл я вам объясню: с тех пор я перед собой всегда кочан вожу. Считай, мой талисман. Если он цел будет, то и со мной ничего не случится. — Водитель снова нежно посмотрел на кочан и доверительно пояснил: — Обычно у меня маленький. А этот — знакомая женщина подарила.

— А пристегиваться не пробовали? — не выдержала Дженни.

— Пробовал, — кивнул водитель, — и иконку Николая пробовал. Но кочан лучше.

— Пристегивайтесь, пожалуйста, — попросила Дженни. И повторила, нежно вытягивая слова: — Пожа-а-алуйста.

Водитель внимательно на нее посмотрел, а затем пожал плечами и покрутил пальцем у виска.

Вдоль шоссе проносились рекламные щиты. Я старался в них не вчитываться, но это не удавалось: глаза сами цеплялись и прочитывали каждый лозунг. Большинство из них оказывались просто абсурдным набором слов, было совсем непонятно, что там рекламируется. С одного плаката скалился неопрятного вида мужик, а надпись спрашивала: «НЕ ХОЧЕШЬ ТАКОГО СОСЕДА?» На другом, совсем черном, виднелось жутковатое и лаконичное «ЖДЕТ РЫБА». Попадались плакаты довольно понятные: «ВЫХОД ВСЕГДА — СЕТЬ!» или просто «ЗАКУПИСЬ!», но неясным оставалось, к чему они призывают и что имелось в виду, потому что никакой другой информации там не было. Иногда слова на плакате отсутствовали вовсе — только фотография дома и длиннющее число, которое для цены выглядело слишком длинным и разнородным, а до телефонного номера недотягивало по числу знаков. А иногда вместо слов появлялась откровенная тарабарщина — вроде того щита, где разноцветно сияли набросанные в полном беспорядке буквенные конструкции: «ВЫ — КАЧЕСТ — НАД — ГОДНО — ВЕННО — ЕЖНО». Если и попадались вполне разумные с виду заявления, то их смысл, если вдуматься, стремительно ускользал.

— Смотри, — обратился я к Дженни, — вот что это имелось в виду: «СВАДЕБНЫЕ ПЛАТЬЯ — СУПЕРСКИДКИ. РАСПРОДАЖА ВЕСЕННЕЙ КОЛЛЕКЦИИ»?

Дженни пожала плечами:

— Поторопиться с женитьбой, пока есть дешевое платье.

— Нет, а что вообще такое «весенняя коллекция свадебных платьев»? Кто их коллекционирует? Почему весенняя?

Дженни поморщилась.

— Вопросы не по адресу, я тут сама обалдеваю, — ответила она. — Ты вот лучше на это посмотри…

Я глянул, куда она указывала пальчиком, и увидел абсолютно черный щит с алыми строчками внизу: «ОПЯТЬ ПРОБЛЕМА С НАРКОТИКАМИ? ТЕПЕРЬ ДОСТАТОЧНО ПРОСТО ПОЗВОНИТЬ…» — и номер телефона.

— Предлагаешь позвонить? — усмехнулся я. — Вот только как понять, там лечат или продают?

— Или принимают доносы, — заметила Дженни.

Звучало логично.

— А вот смотри. — Я показал ей магазин на обочине. — «Таможенный конфискат». Прикинь, сколько надо каждый день конфисковывать у пассажиров разной всячины, чтобы целые магазины открывать? — Я задумался. — Хотя если не у пассажиров, а у бизнесменов, и целыми вагонами… Все равно непонятно, откуда столько. Бизнесмены же не идиоты, постоянно на одни грабли наступать и нарушать закон, теряя свои вагоны.

Дженни пожала плечами.

— Это не конфискованное, а ворованное, все знают. Таможня просто ворует, а здесь продает.

— Абсурд, — сказал я. — И эта система так давно и открыто работает?

Неожиданно вмешался водитель.

— Да никакой это не конфискат! — сообщил он. — Врут они все! Я знаю эти магазины, они все на одном китайском складе в Клину закупаются. Просто название такое, чтоб народ шел.

Я опешил.

— Совсем бред получается! Выходит, магазин продает не ворованное, но специально обманывает, будто оно ворованное, потому что ворованное люди покупают охотнее?!

— Пусть это будет сегодня нашей самой большой проблемой, — миролюбиво заключила Дженни.

Автобус свернул на лепесток и выехал на МКАД. Здесь оказалось на удивление свободно — МКАД был почти пуст. Водитель вдруг обернулся к нам почти всем корпусом и широко улыбнулся — мы с ужасом увидели, что все зубы у него стальные.

— Вот за что я люблю МКАД, — начал водитель с азартом, — это за неожиданности! Никогда не знаешь…

— На дорогу смотри!!! — заорали мы с Дженни одновременно, вскидывая руки.

Водитель начал яростно тормозить, но было поздно — задница черного джипа продолжала лететь нам навстречу с бешеной скоростью.

Я схватил Дженни обеими руками и бросился на пол автобуса, стараясь прикрыть своим телом. Раздался оглушительный удар и звон, мир подпрыгнул и обрушился на нас горой таджиков с черенками от лопат.

Таджики гортанно кричали, причем, казалось, все сразу. Автобус стоял неподвижно, и мы рванулись наружу — кто-то из таджиков даже помог встать мне и Дженни.

Удивительно, но вроде никто не пострадал, даже водитель — он, матерясь, вылезал из кабины. У автобуса не было лобового стекла, а весь перед оказался смят. Досталось и джипу — здоровенная черная коробка превратилась сзади в гармошку. Из-за руля джипа вылезла лохматая дама в странном платье с вуалью и огромным пушистым воротником. Она принялась осматривать свой джип, ни на кого не обращая внимания.

— Эй! — заорал водитель. — Ты совсем долбанутая?! Зачем ты задом гонишь по МКАДу?!

Дама презрительно подняла на него взгляд, словно только что заметив.

— А твое какое дело? — визгливо ответила она, уперев руки в бока. — Хочу и гоню!

Водитель от возмущения открыл рот и снова закрыл.

— Ты больная, что ли?! — снова заорал он. — Проехала поворот — езжай до следующего! Или аварийку включи и пяться медленно. Но кто ж задом так носится?!

— Это ты мне, сука, сказал? — прошипела дама, а затем вдруг бросилась, цокая каблуками, на середину проезжей части и истошно замахала руками. — Люди! Остановитесь все! Слышите? Я — Вожена!!! Смотрите, что я сделаю, смотрите!

Она кинулась обратно, выхватила у одного из таджиков черенок, метнулась к автобусу и стала с истерическим визгом крушить стекло в двери кабины. От первого же удара на стекле появилась витиеватая трещина, но дальше оно на удивление крепко держалось, сколько дама ни старалась.

— Кто это? — спросила Дженни испуганным шепотом.

— Понятия не имею, — прошептал я. — Адская галлюцинация. Надо бежать отсюда, нас плющит просто ужасно!

— А куда бежать-то? — Дженни испуганно оглянулась. — У нас ни денег, ни документов, ни метро поблизости…

Машины невозмутимо катились по МКАДу, объезжая место аварии. За жестяным отбойником дороги начиналась странная местность: по бесконечному пустырю в зарослях прошлогоднего сухостоя валялись бетонные шпалы. Они были огромные — на грузовике такую не привезешь — и валялись в абсолютном беспорядке, словно кто-то рассыпал с неба гигантский коробок спичек. Далеко за полем торчали жилые высотки. Чуть по ходу у обочины вяло дымилась большая металлическая куча из обгорелых сетчатых ящиков. Приглядевшись, я понял, что это тележки из супермаркета, сваленные в груду. Кто их сюда привез в таком количестве, как ему удалось их поджечь и зачем — об этом я думать и не пытался. Бежать действительно было некуда.

В этот момент рядом притормозил второй автобус — точно такой же, только на лобовом стекле стояла табличка «ЗАКАЗНИК-1». Видимо, он ехал за нами, потому что внутри сидели такие же оранжевые жилетки. Им, похоже, уже сообщили об аварии, потому что дверь призывно раскрылась и человек, высунувшийся оттуда, гортанно позвал всех внутрь. Таджики послушно набились в автобус, и мы тоже втиснулись последними.

Давка была такая, что нас прижало друг к другу, и мне пришлось обнять Дженни за талию — на ощупь через байковую пижаму она оказалась удивительно теплой и мягкой. Это было сейчас самое спокойное место посреди свихнувшегося мира. Похоже, Дженни тоже так думала.

— Куда мы теперь? — спросила она. — Мне как-то в общагу сейчас совсем не хочется.

— Поехали ко мне! — предложил я. — Поесть чего-нибудь приготовим…

— Поехали, — охотно согласилась Дженни.

В итоге автобус заехал на стоянку, забитую автобусами и людьми, и долго стоял с закрытыми дверями и выключенным двигателем. Наконец пришли какие-то парни с широким рулоном ткани цвета российского флага. Всех выпустили из автобуса. Парни, вооружившись бритвенным лезвием, принялись прямо на асфальте резать ткань на флаги и раздавать таджикам. А таджики стали кусочками скотча привязывать полотнища к черенкам от лопат.

— Экономней отрезай, не хватит, — ругался один из парней.

— Дай так квадраты, — огрызался его напарник.

Дженни как зачарованная наблюдала за этой картиной.

— Ты видишь то же самое, что и я? — спросила она, тревожно сжав мою ладонь.

— Не знаю. — Я пожал плечами. — А что видишь ты?

— Это флаг Франции. У России в центре синяя.

— Пойдем отсюда скорее, — решительно сказал я.

Но уйти оказалось непросто. Все вокруг было обставлено металлическими заграждениями, за которыми стояли молодые скучающие полицейские. Толпа медленно вваливалась в проход, становясь все плотнее и плотнее, но куда все движутся, было неясно. Иногда толпа останавливалась, затем начинала двигаться снова. Прямо передо мной маячила оранжевая жилетка, от которой пронзительно пахло асфальтом. Я крепко взял Дженни за руку, чтоб не потеряться, и предложил выбираться из потока вправо.

Как только справа появлялось место сделать шаг, мы смещались туда, и вскоре оранжевые жилетки сменились на вполне гражданские куртки, рубашки и вязаные безрукавки. Пару раз я подпрыгнул, чтобы посмотреть, что происходит, но видел лишь море голов, над которыми мелькали воздушные шарики, транспаранты, обращенные к нам белой стороной, и флаги самых разных цветов — желтые, зеленые, оранжевые. Совсем недалеко от нас над головами хлопало даже старинное полковое знамя, напоминающее штору: выцветший от времени золотой серп и молот на темно-кровавом бархате, с золотой бахромой и кистями.

Толпа все это время гудела, но невнятно. Вдруг какой-то мужик за нашими спинами ожил и принялся выкрикивать речовку хрипло и возмущенно:

— Кто!!! Сука!!! Если не Путин!!! — скандировал он. — Кто!!! Сука!!! Если не Путин!!! Я спрашиваю вас!!! Ответьте мне, кто?!! Кто!!! Сука!!!

Толпа невнятно загудела, а затем стала нестройно подхватывать.

— Слушай, — спросила Дженни, — а это за или против?

— Ты меня спрашиваешь? Понятия не имею. Вроде и выборы сто лет как закончились.

— Скажите, а митинг за или против? — обратилась Дженни к пожилой женщине в роговых очках с дужками, обмотанными зачем-то мятой и неряшливой фольгой.

Та посмотрела взглядом, полным ненависти и презрения. Стекла ее очков оказались с невероятным увеличением, поэтому ненависть выглядела огромной. Затем вдруг не выдержала и гортанно заклокотала:

— Провокаторы! Провокаторы! Вам все мало?! Все мало?!

— Давай срочно выбираться. — Я потянул Дженни за руку и принялся грубо расталкивать людей плечами.

Дело пошло заметно быстрее. Вокруг стоял дикий шум, мельтешили лица, а один раз мы даже повалили штатив с огромной камерой «НТВ+ +», который внезапно вырос из толпы перед нами. Напротив камеры стоял пузатый мужик в костюме клоуна, с рыжей шевелюрой, накладным носом и выбеленным лицом. Похоже, ему было без разницы, с кем разговаривать, потому что, когда штатив упал, он на полуслове повернулся к нам и, не меняя интонации, продолжал говорить вслед, пока между нами не сомкнулась толпа: «…социальные льготы и пассионарность гражданского населения. Эта пассионарность сохранилась сегодня только в России как ответ на давление иностранных спецслужб. И здесь я хотел бы особо подчеркнуть два фактора, а именно…»

А потом толпа резко закончилась, и мы с размаху налетели на загородку, которую придерживал рукой здоровенный ушастый полицейский. На пальцах руки синела полустертая татуировка «ТУЛА».

— Куда прешь, — лениво пробасил он.

— Нам разрешено! — решительно сказал я.

— Матросы, что ли? — недоверчиво спросил полицейский, оглядывая нас, а затем раздвинул перед нами загородки. — Идите, но обратно уже не пушу, — пригрозил он.

Оказавшись на свободе, мы нырнули в арку и оказались на параллельной улочке. Здесь было тихо, хотя шум толпы доносился и сюда. А потом толпа зашумела сильнее, а из далеких динамиков заиграла грустная песня. Над крышей поднялась разноцветная стая воздушных шаров. Следом — огромная надувная голова, она обвела окрестности добрыми нарисованными глазами. За головой вылезли плечи и туловище с надувными рукавами, изображавшее деловой пиджак со строгим галстуком. И гигантское воздушное чучело медленно поплыло в небо, покачивая подошвами исполинских ботинок.

— Что это было? — спросил я ошарашенно.

В ответ послышался далекий выстрел, а через секунду в небе расцвели гроздья праздничного салюта, провожая улетающую фигуру. Дженни вдруг уткнулась мне в грудь.

— Я не могу больше! — всхлипнула она. — Верните меня в нормальный мир! Отпустите меня!

— Пойдем, пойдем, — сказал я, обнимая ее за плечи. — Просто надо научиться вести себя так, будто все вокруг нормально. Пойдем спрячемся, скоро все пройдет.

Но ничего не проходило. Над головой грохотал салют, а мы шли по улицам, стараясь не смотреть на вывески и лица прохожих, в каждом из которых было свое безумие.

Из огромной фуры с надписью «ТРАНС» прямо посреди бульвара выгружали один за другим новенькие диваны в полиэтилене и ставили в два этажа.

Огромный пакет кефира на человеческих ножках кинулся нам наперерез, размахивая ручками и бумажной папкой. Изнутри тонкий девичий голосок, приглушенный слоями картона, предложил поучаствовать в социальном опросе всего на пять минут и звонко выматерился нам вслед, когда мы прошли мимо, никак не реагируя.

Поперек дороги по земле тянулась здоровенная труба почти в человеческий рост, а через нее был выстроен деревянный переход с резными перилами и очень узкими ступеньками. Перед ним скапливалась очередь из прохожих. Какая-то бомжиха в драной меховой шубе деловито срывала с трубы пласты стекловаты и запихивала в свою клетчатую сумку на колесиках.

Крепкие тетки в одинаковых серых халатах и белых косынках, вооружившись ломами, методично выкорчевывали кирпичи тротуарной плитки и небрежно скидывали прямо на проезжую часть. За ними плелись трое хмурых мужиков с тачкой и лопатами и забрасывали освободившиеся дыры дымящимся асфальтом, разравнивая его сапогами.

Красная «ауди» с тонированными стеклами, устав тащиться в пробке за троллейбусом, вдруг взревела двигателем, подпрыгнула и вкатилась на бульвар, гулко стукнув днищем о бордюр. Она унеслась вперед по дорожке, распугивая пешеходов и мамаш с колясками, а чуть дальше мы уже видели, как она гудит с тротуара и сигналит фарами, пытаясь снова вклиниться в поток, причем за тем же самым троллейбусом.

Остальные машины выглядели не лучше. Один «жигуленок» ехал с открытым капотом, из-под которого валил черный дым. Когда капот открывался слишком высоко, водитель высовывался по пояс из бокового окна и рукой слегка прикрывал его. В стальном кузове самосвала были насквозь прорезаны электросваркой громадные буквы «БГ433», и через них на дорогу плоскими струйками непрерывно тек песок. Старенький, но вполне респектабельный джип вез на крыше обычный железный бак для мусора — грязный и подписанный масляной краской «ЯСЛИ-7». У маленькой «дэу» нежно-салатного цвета из распахнутой горловины бензобака торчал заправочный пистолет с обрывком шланга. Старинная «Волга» несла на своем капоте трехметровую иглу антенны — она с оттяжкой стегала ветви каштанов, растущих вдоль дороги.

Припаркованные автомобили стояли совсем дико и в совершенно неожиданных местах. Но особенно меня почему-то поразил оранжевый эвакуатор: он торчал посреди тротуара, занимая все пространство, а прохожие обходили его по проезжей части. Судя по спущенным колесам и мусору, накиданному на площадку, стоял он здесь с зимы.

— Вот тут и живу, — сказал я Дженни, когда мы свернули во дворы и подошли к подъезду бетонной башни. — Заходи. Нам на последний этаж, лифт сейчас не работает.

— Сейчас не работает? — на всякий случай с ударением переспросила Дженни.

— Ну да. Его в будни утром выключают, а в шесть вечера снова включают. — Я покосился на нее. — Только меня не спрашивай зачем. Может, электричество для каких-нибудь окрестных цехов экономят. Я здесь третий год живу, всегда так было.

— Вот я и думаю, — вздохнула Дженни. — Если мы приняли препарат сегодня, то как же оно всегда так было?

Я пожал плечами.

— Ну, вот смотри, — продолжала Дженни, бодро шлепая по ступенькам резиновыми галошами, — у тебя на входе в дом целых четыре двери подряд, одна за другой. Четыре! Подряд! Это всегда так было?

— Ну да. Сначала кодовый замок, на второй — домофон, третья обычная, ну и четвертая железная…

— Ладно, а вот это что? — Дженни бесцеремонно указала пальцем.

— Это дядя Коля, — объяснил я. — Здравствуйте, дядя Коля.

— Здоров, — кивнул он, не отрываясь от экрана.

— А почему он сидит на лестнице в одних трусах?

— Ему дома жена курить запрещает.

— И он всегда так сидит?

— Нет, конечно. Зимой — в свитере.

— Но все равно сидит здесь? С телевизором на коленях? — допытывалась Дженни.

— Ну да… Пришли, вот моя квартира. — Я распахнул электрощиток и вынул из тайника ключ.

Переступив порог, Дженни с любопытством озиралась.

— Скажи, а вот эти все ведра и тазы… — начала она.

— Это не мое, — перебил я. — Это хозяйки. Она здесь почти не бывает. А моя комната вот тут.

— Нет, просто я никогда не видела столько ведер. Зачем они ей?

— Она домашнее мыло варит.

— Домашнее мыло? — отчетливо переспросила Дженни, внимательно глядя на меня. — Мыло? Домашнее?

Я пожал плечами.

— И это нормально? — подытожила Дженни.

— Вроде того.

Дженни долго смотрела на меня, а затем вдруг облегченно рассмеялась.

— Ну, слава богу. Я уж боялась, что все три дня будет плющить. А тебя, я вижу, уже отпускает потихоньку. Значит, скоро и меня отпустит.

— Что-то я не уверен, что меня отпускает, — пробормотал я, заглядывая в холодильник. — Слушай, еды нет, давай я в магазин спущусь?

— Я с тобой! — быстро сказала Дженни.

— Хочешь переодеться? — предложил я. — Майку и штаны найду, а вот с обувью не уверен…

— Зачем? — удивилась Дженни. — В пижамах и пойдем, полгорода уже прошагали.

— Ну, теперь-то у нас есть во что переодеться.

— Так кругом же одни долбанутые, — возразила Дженни. — Чего мы будем выделяться?

— Тоже верно, — согласился я.

* * *

В магазинчике было немноголюдно, и мы с Дженни неспешно шли вдоль стеллажей. Я рассматривал ценники и этикетки, которые попадались по пути.

— Знаешь, нет, — сказал я наконец. — Совсем меня не отпускает. Даже и не думает. Наоборот, все сильнее и сильнее накрывает.

— Ты уверен? — нахмурилась Дженни.

Я кивнул на коробку с кексиками:

— Вот это ты видишь, например?

Дженни присвистнула.

— Нет, ну, может, русский у них не родной, что они так фразы строят? — предположила она. — Хотя не до такой же степени: «коньячный спирт» без мягкого знака, а «пшеничная мука» — с мягким…

— Да это как раз ерунда, — отмахнулся я. — Ты на сам рисунок посмотри. Что они с осликом делают?

— Ой, блин… — не сдержалась Дженни и испуганно закрыла рот ладошкой.

— Ведь такое случайно не нарисуешь, верно?

Дженни кивнула, еще раз посмотрела на рисунок и покраснела.

— Давай возьмем, — сказала она решительно. — Покажем кому-нибудь. С кафедры психиатрии.

Мы пошли дальше, взяли сосисок, овощей и хлеба. Дженни остановилась у корзины с плюшевыми енотами, вынула одного и принялась рассматривать.

— Нравится? — с готовностью спросил я. — Берем, будет у тебя енот.

Дженни молча помотала головой.

— Если ты хочешь меня спросить, что делают плюшевые еноты в продуктовом магазине… — начал я.

— Почему у него из жопы белые ленты? — перебила Дженни. — Почему?

Я пригляделся. Действительно, прямо из задницы енота торчал целый пучок белых лент. Было их там три штуки — широкие, жесткие, длинные, чуть ли не пол метра, покрытые нескончаемыми абзацами убористого текста на всех языках мира.

— Там написано, как стирать, — неуверенно объяснил я.

— Как люди научились стирать? — насмешливо переспросила Дженни. — Статьи из «Википедии»?

— Так всегда делают, — уверил я. — Вообще всегда. На всех игрушках мира. Не спрашивай меня зачем.

— Вшивают в жопу? — уточнила Дженни. — Намертво? Их же никогда оттуда не выдрать. Смотри!

Она вдруг намотала ленты на руку и потянула изо всех сил. Ленты не оторвались, но задница енота вдруг треснула, и на пол посыпалась пенопластовая крошка.

Дженни испуганно запихнула енота в глубину ящика, отскочила в сторону и сделала вид, что рассматривает этажерку с вином. Даже сняла одну из бутылок.

— Возьмем? — предложил я. — Отметим знакомство.

— Что-то я боюсь, как оно на алкоголь ляжет, — нахмурилась Дженни. — Я же тебе рассказывала, как меня мутило от таблетки в клубе.

Вдруг послышался окрик.

— Молодые люди! Матросы! Я вам говорю! — раздраженно повторила кассирша, грозно приподнимаясь над своей кассой. — Положите обратно! Для кого объявление висит?

Дженни испуганно вернула бутылку на место.

— В будни продажа алкоголя в Москве запрещена, — объяснила кассирша. — Только по выходным и праздникам. Не знаете, что ли?

Я покачал головой.

— Давно? — спросила Дженни тихо.

— С начала месяца, — ответила кассирша. — Вот приказ висит. Продажа любой продукции, содержащей алкоголь, в рабочие дни запрещена. Постановление правительства Москвы.

— Да мы и не собирались, — ответил я. — Просто смотрели.

— Просто смотреть вот сюда надо! — проворчала кассирша, снова указывая пальцем на ламинированные таблички, развешенные над кассой.

Мы подошли ближе и стали читать.

— А петрушка не продается вообще или тоже в рабочие дни? — аккуратно спросила Дженни кассиршу.

— Вообще, — процедила кассирша. — Там нашли наркотические вещества. Приказ главного санитарного врача Онищенко.

— Хорошо, а чеснок-то почему? — удивился я.

— Отравлений много было, — ответила кассирша и демонстративно отвернулась, качнув серьгами: в ее ушах на коротких серебряных цепочках висели маленькие пушистые мышата, изящно сшитые из какого-то породистого меха. Из попы каждого мышонка тянулся до плеча плоский белый ярлык с надписями на разных языках.

— А почему мобильными телефонами в торговом зале запрещено пользоваться? — спросила Дженни.

— Вам товар пробивать или вы мне нервы трепать будете? — вспыхнула кассирша. — Просто больные все какие-то… — с чувством добавила она, грозно махнув серьгами.

Я выложил перед кассой покупки. Кассирша ожесточенно тыкала в каждый предмет лазерным сканером, а затем всякий раз его откладывала и принималась набирать коды вручную. С пельменями она даже набрала код дважды.

— Марин! — вдруг заорала она в зал, поднимая голову. — Опять пельмени не пробиваются, посмотри код?

Ей никто не ответил.

— Не пробиваются, в базе нет, — сказала кассирша и бросила пельмени в ящик на полу.

Там уже лежали две такие же пачки, только сильно раскисшие. Следом кассирша схватила коробку с кексами и привычным движением швырнула ее туда же.

— А это сейчас вообще нельзя, — пояснила она. — Вы на упаковку смотрели?

Дженни густо покраснела. А я набрался наглости и все-таки поднял на кассиршу вопросительный взгляд.

— Там в составе коньячный спирт, — объяснила кассирша. — С вас двести девяносто три семьдесят.

* * *

Дженни сидела в кресле, скрестив ноги. Перед ней лежал мой старенький ноутбук, она копалась в Интернете.

— Слушай, вообще трындец, — вдруг сказала она. — Другого слова нет.

— Что там?

— Госдума обсуждает вопрос установки счетчиков на канализационных трубах! Хотя нет, стоп… Пресс-секретарь тыры-пыры такая-то… успокоила журналистов, объяснив, что… Ага, ну, слава богу, пишут: законопроект не коснется самих жилых помещений! Вот перечислено: только государственных учреждений, предприятий, офисов… — Дженни замолчала, продолжая шевелить губами. — Хотя нет, коснется! А также санузлов, принадлежащих жилым помещениям в квартирах граждан.

— Это где такое? — спросил я устало.

— Да это везде! — Дженни подняла глаза. — Если конкретно — ленту новостей ИТАР-ТАСС читаю. Просто подряд. — Она снова уткнулась в экран. — В Кемерово неизвестные угнали тепловоз. Епископ брызнул в лицо журналистке расплавленным оловом. В Москве проезд по улице Обручева с сентября станет платным. Иран объявил… Ого! Иран объявил войну Египту и Венгрии! Командующий ВВС США заявил… — Дженни замерла с открытым ртом. — Стоп, это я вообще читать не буду. Вдруг оно от нашего внимания запускается? Так и нас с тобой разбомбят…

— За два дня не успеют, — возразил я. — Нам осталось-то два дня продержаться.

— Британские ученые обнаружили на орбите… — снова начала Дженни. — А, нет, пустяки. Президент России подписал указ о повышении пенсионного возраста до семидесяти пяти… Тоже ерунда. В Павлово охранник госпиталя… Чушь собачья. Стоп! В Павлово охранник госпиталя ФСБ прострелил пациенту здоровую ногу из-за брошенного окурка.

— Чего? — насторожился я.

— Дело закрыто за отсутствием состава преступления. — Дженни подняла на меня глаза: — Слушай, я не могу больше! Не могу!

— Успокойся, — сказал я, присаживаясь рядом и обнимая ее. — Надо просто потерпеть. Понимаешь?

Дженни всхлипнула и кивнула.

* * *

— Все! — сказала Дженни, едва переступив порог, и со злостью швырнула сумку с тетрадями в темноту коридора.

Загремели падающие ведра.

— Ну ладно тебе… — Я обнял ее и поцеловал. — Что опять стряслось?

— Четвертый день! — всхлипнула Дженни. — Четвертый уже пошел! А оно только хуже!

— Где?

— Да везде! — Дженни топнула ножкой. — Везде! Ты не видишь?

— Вижу, но терплю, — вздохнул я. — Сегодня даже в институт не пошел. А у тебя что нового?

— Ничего особенного! — с вызовом сказала Дженни. — По закону Божьему на нашем курсе будет не зачет, а курсовая. Выдавали сегодня темы, мне досталось «Мощи ли молочные зубы». Я не могу больше!!! Не могу!!!

Я решительно кивнул.

— Дженни, давай съездим в госпиталь? Ну, извинимся, что убежали, спросим, что делать. Одежду, опять же, может, отдадут.

— Мобилку, — кивнула Дженни. — Мобилку особенно жалко. И наушники.

Госпиталь почти не изменился. Только перед зданием теперь стояли два автобуса: второй был зеленый — с расплющенной мордой и без лобового стекла, зато с уцелевшей табличкой «ЗАКАЗНИК-2». Профессор возился внутри, вывинчивая что-то из кабины. Он был хмур, наше появление его не удивило, но и не обрадовало.

— Вы за деньгами? — спросил он с ходу. — Денег не будет. Вы убежали, мы так не договаривались.

— Послушайте… — начала Дженни.

— Не будет денег! — упрямо повторил профессор. — Нет у нас сейчас денег. Нету. Нам Рустама пришлось отмазывать, нет денег.

— Да не нужно нам ваших денег! — крикнул я с отчаянием. — Скажите просто, когда это кончится? Когда нас отпустит?!

Профессор удивленно посмотрел на нас.

— А я вас и не держу, — сказал он. — Зачем вы мне нужны? Поднимайтесь на пятый, Ксения вам одежду вернет. Ну и всего вам доброго.

— А препарат когда прекратит действовать? — спросила Дженни.

— Какой препарат? — удивился профессор. — А, вы про эксперимент, что ли? А все закончилось.

— Да не закончилось же! — закричали мы хором. — Он же не отпускает!

— Кто? — изумился профессор.

— Препарат!

— Вы с ума сошли? — Профессор отложил отвертку и вытер замасленные руки об халат. — Это плацебо.

— Что?!

Профессор заговорщицки подмигнул и сообщил доверительным шепотом:

— У нас нет никакого препарата. У нас и лаборатории уже давно нет. Просто есть проект, есть финансирование, и начальство требует отчетов. Так что мы пока проводим вторую половину эксперимента. Чтобы отчитаться хотя бы на пятьдесят процентов.

— Какую вторую половину? — не понял я.

— Контрольная группа, — объяснил профессор. — Вы ж медики, должны знать: в любом эксперименте половина испытуемых — контрольная группа. Они принимают не препарат, а просто воду. Вот это вы и были.

— Так, значит, — опешил я, — не было никакого препарата?

— Не было, — подтвердил профессор. — Я ж вам сразу намекнул, что никакого действия на ваш организм не будет. Помните? Правду я вам не мог сказать, потому что какой же тогда эксперимент? Но воду-то в стаканчики я набирал прямо при вас из крана. Или вы не обратили внимания?

Я замолчал потрясенно. Дженни тоже молчала.

— Так что же это получается? — наконец произнесла она одними губами. — Нас теперь уже никогда не отпустит?

## К.А. Терина. ФАТА-МОРГАНА

Вечером его ждет карусель. С этой скверной мыслью Майнц открыл глаза. И зачем вспомнил? Теперь весь день будет отравлен ожиданием карусельного небытия.

Майнц мрачно всматривался в серую хмарь барака, дышал глубоко, стараясь успокоить разошедшееся от дурных предчувствий сердце. Припоминал и не мог припомнить воронову считалочку, которой учил его когда-то северный человек Тымылык, уверяя, что считалочка эта защитит от всякой напасти.

Тымылык давно уже сгинул в упырях. Не помогла считалочка. Да и был ли он, Тымылык? Память — штука ненадежная. Карусель кромсает ее, вымарывая, как из негодной рукописи, то строчку, то абзац, то целые страницы. После электрической встряски память лихорадочно штопает дыры, вместо разрушенных тропок прокладывает новые, путаные, ненадежные. Стохастические. Ишь, слово-то какое мудреное, откуда только берутся такие в голове? Все карусель виновата. Сам не заметишь, как чужие слова станут твоими мыслями, а чужая байка — твоим прошлым. Нельзя верить памяти, искалеченной десятками карусельных циклов и тысячью бессонных ночей.

Отдых у непокойника короткий. Триста минут — больше не положено, да и не требуется. От долгого отдыха непокойник может нечаянно уснуть, а сон для него — билет в один конец.

Прозвенел наконец колокол, отмечая на полотне дня первую зарубку: пять утра.

Загорелась тусклая лампочка под потолком. Зашуршали одеяла на соседних нарах. Сверху посыпался кашель — проснулся Вольтов. Бодро впрыгнул в валенки юный Алёшка, пропел фальшиво:

— Утро красит нежным светом!..

— Буратинушка, заткни пасть! — зло зашипели на Алёшку сверху. Тот улыбнулся широко, подмигнул Майнцу и вышел вон.

Майнц глядел ему вслед без одобрения. Одно слово — буратина. Полено нетесанное. Пришел Алёшка крайним этапом, был весел, полон раздражающего оптимизма. Состояние для буратины ненормальное. Свежий непокойник обыкновенно к окружающему миру равнодушен, двигается неловко, дергано, говорит коротко, неохотно. Будто всему учится заново.

Ничего, карусель из него дурь-то повыбьет. Подумал так Майнц — и тотчас устыдился нехорошей мысли. Карусель, жадная сука, съедает все человеческое.

— Лев Давидыч, подсоби! — позвал Вольтов. В углу медленно копошилось и хрипело то, что вчера еще было Марковским, высоким громогласным мужиком. Давно, до всего, Марковский, говорят, комэском был. Солдатиков в атаки гонял. А теперь пожалуйста: уснул — и в упыри.

Майнц с Вольтовым вдвоем вынесли Марковского в сени, там его прибрали дневальные.

* * *

Предкарусельный день — самый тяжкий, пережить его едва ли не страшнее, чем карусель открутить. График составлен так ловко, чтобы лишнего грамма электры непокойник не получал. Оттого последний день тянется как целый век. А ты попробуй протяни век в мертвой Москве.

Вдоль колонны, скрипя ржавыми сочленениями, двинулись карлы, сопровождаемые острым запахом солярки. Майнц слышал байки — карлы, мол, не полностью механические, а будто бы сидит в каждой специальный человек. Громады они, конечно, знатные, лилипут или ребенок внутри всяко поместится. Да кто ж живого человека на такую работу поставит? Живых в наше время экономят, особенно детей. Живому наверх, в город, выбраться никак невозможно.

Равнодушные металлические щупальца карлы проверили Майнца на предмет контрабанды, беспощадно открывая холоду и без того промерзшие кости. Из контрабанды у Майнца были табак, завернутый в мятую бумажку, спички, тощая записная книжечка, исписанная убористым почерком, да огрызок карандаша. Табаком карлы не интересовались, а карандаш, спички и книжечку Майнц надежно припрятал в левом валенке.

Двинулись к выходу крытым коридором. Коридор этот проложен наружу мимо подземного подъемника. Потому карлы здесь злые и подозрительные. Нет-нет — а найдется непокойник, мечтающий вернуться вниз, в теплую Подземь, к живым. Таким карлы сразу хребет ломают, пощады не жди. Чтоб остальным неповадно было.

Коридор узкий, колонна по двое. Смотрит Майнц — рядом идет Алёшка.

Прошли первые ворота. Здесь крыша закончилась. Одна радость у непокойника — небо видит. Небо сизое, низкое; хмурые тучи нависли прямо над головой. Ничего в нем вроде и нет — а все равно утешает.

На востоке потянулась полоска рассвета, фиолетовая, неяркая. Видимости никакой: серый снег заместил собой воздух, набился в глаза и ноздри, хлещет по лицу.

— Вот тебе и весь рассвет, — сказал Алёшка таким тоном, будто продолжал прерванный разговор. — Ты, Лев Давидыч, помнишь, какие рассветы были раньше? Какое небо было?

Майнц не стал отвечать. Память непокойника — чужой альбом с семейными фотокарточками. Листаешь его равнодушно, думая: скорей бы последняя страница. Но иной раз среди парадных портретов и замысловатых интерьеров попадется деталь, от которой сердце замирает и в глазах появляется резь. Ты и сам не помнишь, почему тебе так важна эта надколотая чашка в руках у чужого младенца. Или потрескавшиеся обои за спиной незнакомки. Но тоска накрывает — хоть плачь.

За воротами жестянок меньше, и бдительность они сбавляют. За воротами дёру дать — дураков нет. Здесь уже карлы как бы и не надзирают, а охраняют. Мало ли что. Иной раз пройдутся по спине щупальцем, но нежно так, для порядка.

Подступил, взял за горло, пробрался во все косточки жгучий мороз. Даже Алёшка притих. Буратина буратиной, а понимает — тепло свое, не казенное. Беречь его надо, а не на пустые разговоры тратить.

Прошли по мосту на Балчуг, где круглые сутки дымит Раушская электростанция. На станцию вчера еще отписал Майнца бригадир — проинспектировать исправность труб вместо постоянного станционного мастера, который нежданно угодил в упыри. Теперь Майнц прикидывал, как изловчиться, чтоб не остаться приписанным к станции. С одной стороны, это, считай, повышение. И работа непыльная, если руки с нужной стороны приделаны. С другой — станционные всегда у карл на виду, оттого их чаще гоняют на торфы — без всякой очереди. А торф из-подо льда копать — хуже нет работы для непокойника.

— Ты, Лев Давидыч, сколько уже здесь? — снова вступил Алёшка. Майнц привычно смолчал, только покосился на буратину неодобрительно: молодой совсем, чуть за двадцать; лицо открытое, безволосое, характер незлобивый. И чем не угодил? Предчувствие беды грызло Майнца острыми зубами.

— Да ты хоть слово ответь, Лев Давидыч! Люди же, не карлы железные. Разговаривать надо! Общаться.

Вот ведь привязчивый. Три дня — с тех пор, как доставили свежих буратин из Подземи, — ходил Алёшка за Майнцем хвостом. Ни к кому больше не лип. Другой на его месте уже проучил бы Алёшку как следует. А Майнц отворачивался да отмалчивался — авось буратина сам отвяжется. Припоминал полоумную старушку из Александровского сада. На нее случайно, вскользь, глянешь, и она тотчас принимается рассказывать историю своего семейства от сотворения мира. Таков был и Алёшка.

Шагал буратина легко, пружинисто. Не умел еще беречь энергию. Не пришлось ему последний день до карусели дотягивать на жалких крохах, да чтоб сердце колотилось и в глазах темнота. А ты знай работай. Иначе от карлы по хребту получишь ржавым щупальцем.

Майнц двигался осторожно, без лишней торопливости, каждый шаг отмеряя точно по линейке.

На Садовнической случился затор. Что впереди — не разглядеть. Пошел шепоток, что карлы завели какую-то новую проверку на входе в электростанцию. Строй рассыпался, разбился на группы, кое-кто закурил. Наверху, в городе, всегда так: дисциплина улетучивается сама собой. Карлы засуетились, зашипели динамиками. Прошлись легонько по непокойницким спинам щупальцами — равнодушно, без злости. Досталось и Майнцу — самую малость. Битые непокойники на карл ноль внимания: разговоров не прекращают, папиросы не выбрасывают. А Алёшка хмурится, кулаки сжимает. Майнц слова сказать не успел — буратина камень поднял, какой поувесистей, да в карлу запулил со всей дури буратинской. На мгновение будто замер мир. А потом поехало. Карла пошатнулся на куриных своих лапах, всколыхнулся ржавой тушей, грозно зашипел динамиками, заскрежетал. Мать! Майнц так и присел. Обернется сейчас карла — разбирать не станет, который тут такой храбрый. Шупальцей сломит надвое, и всей радости Майнцу останется — в упырях вечность. А не сломит — в длительное отправят, на торфах косточки морозить.

Одно хорошо: разворачиваются карлы неуклюже. Хитрые их механизмы не для того приспособлены, чтобы балеринские пируэты выдавать.

Алёшка, не будь дурак, сквозанул в проулок, ну и Майнц за ним — прятаться надо, а там уже думать.

Дальше пошло совсем наперекосяк. Догнало Майнца щупальцем, самым краем, но теперь уже всерьез. И не то плохо было, что спина горела от больного удара, а то, что карла мог его запомнить.

Переулками, переулками вышли к мосту. Сейчас бы к электростанции завернуть да затаиться, пока карла перебесится… Нет, не выйдет номер. У ворот трое карл караулят, злющие. Ждут. Делать нечего: помчался вслед за Алёшкой через реку чуть не к самому Кремлю. За мостом оглянулся — не вернуться ли? Не вернуться: у моста карлы собираются, щупальцами шевелят, совещаются.

* * *

Самое страшное — тишина. В бараках ли, на работах — абсолютной тишины никогда не случается: то карла пройдет, шипя динамиком, то свой же брат непокойник закашляется или захрапит. Это даже при таком сферическом условии, что никто баек в углу не травит, не перешептывается и не поет.

Другое дело — мертвый город. Пока ветер завывает — еще ничего. А ну как затихнет?

Майнц припал спиной к каменной кладке, затаил дыхание. И накрыло его ватной тишиной. Тишина эта Майнцу представлялась существом — недобрым, темным. Тишина пряталась за углом и в подвале, сквозила по лестницам заброшенных домов. И смотрела.

Алёшка остановился рядом, дышит тяжко. А глазищи так и светятся. Тьфу, дурачина!

— Славно пробежались, а, Лев Давидыч?

— Да чтоб тебе провалиться, буратина ты эдакая! На торфы хочешь загреметь — дело твое, меня-то за собой зачем тянешь?

— А я уж было подумал, что вы говорить разучились, — усмехнулся Алёшка. — Хотя б для того стоило побегать, чтоб вы мне отвечать стали.

— Ты зачем, собака, в карлу камень бросил?

— Так я ж за вас вступился!

Вот дурачина. Ишь, вступился он. Он, поди, и благодарности ждет. Не понять ему, полену, Майнцевой беды. Последнее дело бегать так, когда электры едва-едва осталось: в глазах темнеет, сердце из груди рвется.

Алёшка отдышится — и снова будет человек, у него электры еще на месяц. А Майнцу нехорошо.

— За мной не ходи, — сказал Майнц строго. — Сам кашу заварил, сам и расхлебывай.

Шатаясь и припадая на левую ногу, пошел он прочь.

* * *

А страшней тишины только фата-моргана.

За углом снежная хмарь закончилась. А началась дивная весна, и черемуха, и тенистые аллеи парка. Майнц прямо-таки закачался от запаха этой весны.

Важно семенили по тропинке старушки-гусыни, беседуя о старушечьих своих делах. Мальчик лет пяти разогнался на велосипеде — упал. Майнц разглядел, как струится кровь из ударенной коленки.

Порыв ветра сорвал лепестки черемухи, и они, играя в лучах света, падали, падали, падали.

На скамейке устроилась молоденькая студенточка с шариком мороженого на вафле. И так, и эдак примеривалась, как бы половчее надкусить. Подле нее читала книжицу барышня в белом крепдешиновом сарафане. Левой рукой покачивала детскую коляску. Прошел франт в шляпе, полосатый весь, с кучерявой собакой на поводке — всякому ясно, иностранец или писатель. У тележки цветочницы приостановился, выбрал себе колокольчик в петличку. Пижон.

Майнц совсем было собрался своею рукой проверить, каковы на ощупь деревья эти, скамейки и барышни, когда заметил на аллее Алёшку. Очень уж нелеп получился непокойник на эдаком фоне. Теперь только разглядел Майнц, как бледен буратина лицом, увидал ввалившиеся глаза его и щеки, грязную, вовсе неуместную в весенней свежести одежду — валенки эти да штаны ватные, телогрейку, шапку с ухами.

Рядом с крепдешиновой барышней и коляской Алёшка остановился. Присел на самый краешек скамейки — осторожно, как бы не запачкать. Стал смотреть в книжку. Руки Алёшка упер в колени и вообще вид имел самый смущенный. Наклонился над коляской, сказал что-то младенцу. Потом вздохнул тяжко и пошел прочь, отворачивая лицо.

Майнц достал из-за пазухи коричневую бумажку, в которую у него был завернут табак. Здесь же, с табаком, и газетка была припрятана.

Оглянулся еще раз на аллею. Таяла фата-моргана, порванная ледяными порывами ветра, занесенная колючим снегом. Сквозь призрачные деревья просвечивали серые руины и голодные черные дыры обледенелых переулков.

На запорошенной снежной скамейке осталась только барышня в крепдешине. Уже почти прозрачная, она продолжала читать книжку, не замечая холода и снега.

К Майнцу подошел Алёшка.

— Жена моя, — сообщил буднично. — Верочка. А в коляске — сын, Андрюха.

Что ответить, Майнц не нашелся. Не одного человека свели с ума фата-морганы. Но чтоб за непокойников брались, такого не бывало. Всё больше живых донимали. Давно уже этих фата-морган никто не видел, а было время, когда цеплялись еще люди за поверхность, полный город таких призраков ходил наравне с живыми.

Вниз, в подземелья, люди не столько ото льда и мертвого воздуха бежали, сколько от них — от фата-морган.

Майнц отмерил щепотку табака, протянул на обрывке газеты Алёшке. Тот с благодарностью принял.

— Раньше-то как было. Смена здесь, смена там. Здесь засну, там проснусь. — Алёшка, не имея мундштука, ловко скрутил козью ножку, задымил.

— Контра ты, Алёшка, — не удержался Майнц. — Страсти какие рассказываешь. Был бы живой, расстреляли б.

Алёшка ухмыльнулся как-то неправильно — легкомысленно, что ли.

— Пусть бы и расстреляли. Чем так.

Историй таких Майнц слышал немало. Их приносили из-под земли буратины, не прошедшие первую свою карусель. Рассказы становились легендами, обрастали домысленными подробностями.

Что-де во сне-то мир остался прежним, и неизвестно еще, какой из миров — настоящее. Что никакого Ускорителя там не было, а город цел, и цветут сады. Снилось многим, а болтали не все. Тех, кто поговорливее, расстреливали без суда. Соображений было два: чтоб не подрывали моральную целостность строителей Подземи да чтоб не болтали, какие там новые политические веяния в якобы настоящем мире им наснились.

Сам-то Майнц, конечно, ничего такого не помнил — карусель начисто вымарала его память о досмертном существовании.

— Я все думал — головой повредился, — продолжил Алёшка. — К доктору ходил. А когда Димка, аспирант, проговорился, что с ним та же история, — тогда-то я испугался по-настоящему.

— Ладно врать! Какие теперь аспиранты?

— Да не здесь же. Там… — Алёшка махнул рукой в сторону исчезнувших уже аллей. — А потом прекратилось. Только вот я остался на этой стороне, а не на той. Снов нет — как отрезало. Засыпаю — и чернота. Просыпаюсь — опять здесь. Точно в кошмар провалился.

Что тут ответишь? Душевное нездоровье со смертью никуда не исчезает. Случалось ему видеть непокойников с разными фанабериями. Исправляла все карусель, равняла всех под одну гребенку. И правильно. Оно спокойнее, когда рядом свой же, понятный непокойник, а не безумец какой.

Алёшка наклонился к Майнцу. Глаза внимательные, брови хмурые.

— Скажите, Лев Давидыч, фата-моргана — она, по-вашему, что такое?

Тут Майнцу отвечать было нечего. Потому он просто покачал головой, боясь перечить нездоровому буратине. Алёшке ответа и не требовалось, ему рассказать жгло:

— А я так думаю: мир разделился надвое. Один живой. Там цветы, солнечный свет и весна. Второй — мертвый. Здесь черный лед, серый снег. И мертвяки. Вопрос только: отчего это случилось. Кто виноват?

— Тут и гадать нечего: Ускоритель виноват.

— Так ведь не было никакого Ускорителя! Там — не было.

Как с таким разговаривать? Если уж вбил себе в голову какую ересь, никакими словами не переубедишь. Что без толку силы тратить? Для воспитания карусель есть. Она и не таких равняла.

— А вы бы, Лев Давидыч, какой мир выбрали?

— Так если б от меня зависело! Мое-то слово что решит?

— А вдруг? Вдруг именно ваше и решает? — Глаза Алёшки горели теперь безумным, ярким блеском глубины неимоверной — и будто отражался в нем тот самый сказочный мир из снов и фата-морган, где не было никогда Ускорителя и город был жив.

Чтоб закончить бесполезный разговор, Майнц сказал весомо:

— Умер-то — и здесь ты, а не там. Значит, здесь оно понастоящее будет.

Сказав так, Майнц затушил докуренную папиросу, припрятал мундштук и пошел к подъезду, который приметил для разведки.

Алёшка увязался следом. Майнц не стал его гнать: на смену злости пришли практические соображения — вдвоем в мертвом городе всяко спокойнее.

* * *

Майнц медленно взбирался по лестнице наверх, не забывая слушать медленное свое сердце. Алёшке он велел ждать внизу, сторожить приоткрытую дверь подъезда — чтоб не захлопнулась.

Сквозь прорехи в стене открывался панорамный вид на Кремль — разрушенный, посеревший, утративший свою гармоническую красоту. В чудом уцелевших башнях зияли неровные дыры. Майнц вообразил, как седыми призраками бродят по разрушенному зданию наркомы и секретари, смотрят внимательно несуществующие бумаги, подписывают указы прозрачными чернилами. А внизу, в гараже, водитель льет бензин в бак «паккарда», не замечая битых стекол, проржавевшей обшивки и потрескавшейся краски.

На крыше лютовал ветер. Майнц, прищурившись и ладонью прикрыв глаза от снега, стал смотреть вниз.

Дело было швах. На подмогу обиженному карле собрались десятки его металлических сородичей. Мост и подходы к электростанции они перегородили намертво. По всему выходило, решили обидчиков обратно в лагерь не пускать. Проучить то есть.

Беды в том большой нет — на воле ночевать. Страху натерпишься, косточки заморозишь до боли. Голодность будет повышенная — это так, ерунда.

Карлы завтра уже забудут об обиде, память у них электрическая, короткая. Да и отчетность строгая. Непокойник, конечно, ценность нынче невеликая, один вмерз в стену, четверо этапом придут. А все ж электра на него трачена. Отведен был карлам порог производственных потерь: три непокойника на месяц. Не станут они долго лютовать.

Майнца терзала мысль о карусели. Четыре недели есть у непокойника, чтоб сносить старую Электру. Не бывает такого, чтоб подлецы-рассчетчики выдали электры с запасом. Майнц чувствовал, как медленнеет организм, соловеет. Хотелось глаза закрыть, приткнуться в уголке и уснуть.

Спать непокойнику нельзя. Научный факт: от сна нарушается функция электры, ломается какой-то ее порядок — и все, пиши пропало. Будешь как Марковский: хрипеть да ногтями пол царапать. А после свезут тебя в Третьяковку. Раньше-то упырей в землю зарывали, а потом смекнули: зачем беспокойных мертвяков рядом держать, когда наверху целый город для хранения отстроен? Стали свозить в уцелевшие здания, да и запирать там.

Идешь по мертвой Москве, тишину слушаешь, а они тебе, упыри-то, из зданий шепчут.

Майнц поспешил вниз. Никак нельзя было откладывать возвращение. Алёшке всего-то бед — ночь без пайки да на морозе, у него электры еще на троих хватит. А Майнцу в упыри неохота.

Карусель теперь виделась ему желанным маяком в опасной тьме, где неверный шаг вел к упырству и бессмысленной черной вечности.

И все же карусель была страшна — простыми словами не опишешь. Да и не говорят о таком непокойники, тема-то интимная, все равно что белье обсуждать. Но не бывало такого, чтобы непокойник с охотой шел карусель крутить. Или мечтал бы, как поскорее до нее добраться. Кому расскажешь — засмеют.

Майнц вынырнул из темной дыры подъезда, кивнул Алёшке и пошел на север, прочь от Балчуга. Был у Майнца в запасе способ пробраться на Балчуг в обход карл. Кружной путь, обнаруженный едва ли не десять лет назад при работах в погостном тоннеле и тогда еще подробно записанный в книжечку. Оставалось надеяться, что за годы не зарос этот путь упырями и льдом.

Шли молча. Алёшка порывался было сказать что-то или спросить, но морозный воздух обернулся другом Майнцу: сковал болтливого буратину, окутал. Ветер хозяйски гулял по переулкам, жестоко хлестал по лицу, не то что говорить — думать возможно было разве только о следующем шаге. Правой. Левой.

Майнц хитрым переулком по-над стеночкой да под арочкой выбрался на Никольскую и повернул на площадь Дзержинского. От площади мало что сохранилось. Остатки зданий уродливыми рваными тенями проступали сквозь пелену снега. Чернели меж каменных обломков суровые проржавевшие лица метростроевцев. Выпуклые арочные входы в вестибюль метро были завалены, но Майнц знал дверку с боковой стороны и сразу пошел к ней.

Дверь вмерзла в косяк, Майнц дернул ее раз, другой и позвал Алёшку на помощь. Здесь же найденным куском арматуры Алёшка посшибал лед из щелей. Вдвоем открыли.

В вестибюле в мусорном сухом углу посреди бетонных обломков приберег когда-то Майнц охапку газет. Вот, стало быть, и пригодились.

Газеты пахли пылью, рассыпались, зато не отсырели. Майнц снял варежки. Одну газету оставил себе, остальные вручил Алёшке. Скрутил из трухлявой бумаги подобие факела, чиркнул спичкой.

Газета занялась. Кое-как огонь разбавил чернильную тьму, выпятились на стене медные буквы: «Московский метрополитен им. Л.М. Кагановича». Майнц пошел к эскалаторам. Эскалаторы, понятно, были завалены под завязку. Но уж Майнц-то тропку знал. Где на четвереньках, где ползком, потушив газеты, кое-как протиснулись вниз. На то непокойник худ и верток, чтобы всюду пролезть.

Станция, сверкавшая когда-то белизной, покрыта была теперь толстым слоем серой пыли.

Майнц сразу свернул направо, по вертикальной лесенке спустился прямо на рельсы и, не дожидаясь Алёшку, пошел в темный тоннель.

* * *

Здесь уже ватной городской тишины не было. В тоннель помалу добирался шум верхних этажей Подземи. Не был еще слышен, но угадывался опытным ухом.

Идти по тоннелю было удобно, но вел он к «Охотнорядской», вовсе не в ту степь, в какую нужно. Майнц слышал байки, что по этому тоннелю можно добраться до самого Ускорителя, но проверять не решался. Кольцо Ускорителя, прорытое под землей, отчего-то страшило его неимоверно. Одно только слово «Ускоритель» заставляло Майнца кутаться потеплее и подозрительно оглядываться вокруг, точно Ускоритель был слепым демоном и выискивал себе жертв среди болтливых непокойников.

Шли в темноте, экономя газеты и спички.

Майнц планами с Алёшкой не делился, а тот крепок был — вопросов не задавал, разбавлял путь нелепыми студенческими байками, которые неуместностью своей в холодном подземном тоннеле поспорить могли разве что с кремовым тортом.

— …а на экзамен он непременно с газетой приходил. И газету этак широко разворачивал, читал. Уже чудак. Но слушайте дальше. Другой бы на его месте газету такую резко опустил — и сразу знает, кто списывает, а кто, значит, сам… А этот был не таков! Он газетой шелестел минут пять, прежде чем поверх нее взглянуть.

— Ты меня, Алёшка, извини, конечно. Но эти твои профессора — они мне до лампочки, — сказал Майнц, зажигая газетный факел. На память Майнц не полагался, а заметка в книжечке подсказывала, что слева скоро будет неприметная дверца.

Была — да сплыла. Глаза Майнцевы, уставшие, умирающие, не хотели видеть в сплошной темной стене дверцу.

Майнц остановился, стал слушать, как сыплет промерзшая крошка с потолка, капает где-то впереди подтаявший от случайного подземного тепла лед. Как скрипят Алёшкины валенки по сгнившим шпалам. Как давит, давит, давит сверху близкая мертвость города.

Заметив, как напряженно вслушивается Майнц в тишину, Алёшка так и застыл с открытым ртом, не решаясь сказать. Постоял с пол минуты, не удержался:

— Так ведь это о вас все, Лев Давидыч! Вы тот профессор и есть!

Ох, мать твою ять! С одной стороны — куда уж хуже беда, чем бегство от карл и скорое упырство в перспективе. А с другой — вот она, электрическая горячка, один в один все симптомы. Эскулапы, сволочи, повадились отправлять буратин наверх недодержанными, и нате вам результат. Расхлебывай, Лев Давидыч.

С горячечным буратиной держаться следует спокойно, но строго. Не подкармливай бред — он и улетучится. Со временем. А если не улетучится, так карусель ошибки эскулапские выправит.

Майнц обернулся к Алёшке, сказал с расстановкой:

— Еще что подобное услышу — бить буду. И больно.

Угроза эта была пустая, конечно. Куда там Майнцу, хилому и рассыпающемуся, побить новехонького Алёшку.

— Лев Давидыч… — завел было Алёшка свою пластинку заново, но под недобрым взглядом Майнца сник.

В наступившей тишине Майнц услышал наконец: слева, в метре, шипит-шумит пар за стеной, тихонько сочится из ржавой трубы. И уже зная наверное, где искать, разглядел. Вот она, дверка, спряталась.

* * *

Через каморочку техническую метровскую знал Майнц дорогу к новому тоннелю — узкому, оставшемуся от строителей Подземи. Делали второпях, тоннель забили под завязку строительным мусором, да и забыли. Через завал этот Майнц опять знал тропку. За годы она осыпалась, запаршивела, но, несколько разгребя, перебрались в другой тоннель. Был это, по сути, технический этаж нижнего города, нулевой. Как раз над первым, значит.

Первый подземный этаж — все одно что погост. Сюда свозят мертвецов со всей Подземи, прежде чем отправить их в город. Смешно выходит: жили наверху, мертвецов в землю складывали. Теперь вот наоборот.

На первом этаже, погостовом, из мертвецов непокойников делают.

Стать непокойником просто. Сперва, понятно, нужно умереть. И тогда тебя, обездвиженного, немого, приносят на погост — к медикам то есть. Лежишь ты в коридоре или в палате — это как повезет. Смотришь в потолок, если глаза открыты. В себя, если закрыты. Чувствуешь, как медленно, по капле истончается разум, мутнеет сознание. Обычно стараются мертвяков не передерживать, но всякое бывает. Иной раз в самый последний момент придет за тобой эскулап. Эскулапа тоже можно понять. У него рабочий день ненормированный.

Сразу после укола электры всяк по-разному себя ведет. Какие смирно ждут этапа, другие с ума свинчивают — тем смирительную рубашку и в карцер. Не со зла, для порядка. Раньше после укола в общую палату складывали на сутки — пока Электра с организмом замирится. Сейчас, говорят, не допускают такого гуманизма. Дело отлажено, дозы подобраны, рука набита. А в результате все чаще случаются такие вот Алёшки с горящими глазами.

Если после укола мертвец кажется спокойным — не верь. Значит, все бури он переживает внутри себя. Электра впивается в упыряющийся организм, встряхивает его, словно стальными нитями окутывает мозг и пускает электрический ток.

Заряда этого хватит на месяц, а дальше электра станет мертвой, как и сам непокойник. Тут уж его ведут на карусель — заряжать новой Электрой.

* * *

— Облетев Землю в корабле-спутнике, я увидел, как прекрасна наша планета. Люди, будем хранить и приумножать эту красоту, а не разрушать ее! — голос доносится откуда-то издалека, словно бы по радио.

И другой голос, казенный, дикторский:

— Величайшая победа нашей науки, нашей техники, нашего мужества…

* * *

Майнц открыл глаза. Только моргнул — и едва не уснул.

Были они уже в узком воздухоходе прямо над медиками. Ползли на четвереньках.

Алёшка остановился, вгляделся вниз сквозь частую решетку. Видно там было не много: кусок коридора, прямо у эскулапской. Вдоль стен на койках по трое сложены были мертвяки, еще не заряженные, снулые. Если присмотреться, увидеть можно, как медленно шевелят они пальцами, как открывают рот в беззвучном стоне. Оставь таких на сутки — будут готовые упыри.

Промелькнула в коридоре равнодушная карлина туша, размахивая щупальцами.

Что-то неправильное было в Алёшкином взгляде. Точно упырей видел он впервые. Нелепость.

* * *

Где ползком, где волчком, добрались наконец до заброшенного погостного тоннеля. Над ним была река, и за ней — Балчуг.

Тоннель — земляной, укрепленный деревянными сваями. Строился когда-то как временный и, по обыкновенному строительскому безразличию, был забыт и не завален.

Газет осталось совсем мало, шли в темноте. Молчали. Майнц насчитал, что обед-то всяко пропустили, а вот к ужину поспеют, если удачно выберутся наверх.

Зашевелилась впереди земля, посыпалась мерзлыми комьями.

— Ну-ка, посвети, — сказал Майнц чуть слышно.

Алёшка послушно скрутил факел, чиркнул спичкой. Грязную, бледную, разглядел Майнц кисть руки. Медленно шевелилась она, щупая воздух.

Алёшка отскочил в сторону, неловко схватился за сваю, чтоб не упасть. Стал оглядываться по сторонам, размахивая горящей газетой. Майнц тоже осмотрелся, но без торопливости, с достоинством. Тут и там видны были где руки, а где и ноги, медленно, по-улиточьи шевелящиеся. Сверху глядел безумный пронзительно зеленый глаз.

— Докопались, голубчики, — прошептал Майнц. Зрелище это было печальное, но вполне ожидаемое. Алёшка смотрел пришибленно, от огарка газеты поджег следующую — опасался в темноте-то с упырями.

— Ну, ну, — успокоил его Майнц. — Не стой, пойдем. Знаешь, что за место? Погостный тоннель зовется.

Алёшка пошел по самому центру коридора, согнувшись втрое, чтобы случайно не коснуться ледяной упыриной руки или ноги. Майнца он вроде как и не слушал, но тому интересно стало рассказать:

— Сюда упырей свозили со всей Москвы, когда еще живые под землю не перебрались. А потом уже и подземных, тоннелем. Недолго, правда. Догадались потом наверх поднимать. А теперь, смотри — ползут, родимые.

Тут газета погасла, а новую Алёшка зажигать не стал.

Пошли в темноте, слыша ясно со всех сторон хрип и шорох скребущих упырей. Надо же, дивился Майнц, как быстро прогрызли землю. За несколько лет всего откопались, подлецы.

* * *

Трава. Зеленая. Солнце в глаза. Маленький белый кораблик идет по реке. Сейчас подняться, дойти до обрыва, да и прыгнуть в студеную воду. До самого песчаного дна дотянуться рукой…

* * *

И не совсем уснул, кое-как проскальзывает черная реальность, долбит, долбит: не спи, собака.

Открыл глаза он с тяжким вдохом, точно вынырнул из-под глади водной — ахтиандр…

Видит: Алёшка над ним склонился, догорающей газеткой в лицо светит. И будто вечность тут сидел. И смотрел напряженно так, выжидающе. Майнц поднялся, отряхнулся.

— Что ж ты, буратина эдакая, спать мне даешь? — спросил укоризненно, глядя Алёшке в глаза.

А глаза-то у Алёшки неправильные. Не бывает таких глаз у непокойника. Чистые, синие, ни пятнышка. Спросить? Так ведь не ответит же, гаденыш.

Левой рукой в кармане Майнц нащупал гвоздь — длинный, ржавый, давно еще припрятанный. Уж и не гадал, для какого дела снадобится. А вот смотри.

С ловкостью, на какую электры хватало, выхватил руку с гвоздем и полоснул Алёшку по щеке. Буратина дернулся, ухватился ладонью за рану, а у самого глаза телячьи.

— Руку отыми! — приказал Майнц. Алёшка замотал головой. Но уже сквозь пальцы просочилась, потекла по руке кровь. Красная, живая.

У непокойника крови нет. Вместо крови течет у него в жилах серебристая плазма — электра.

* * *

Зачем же ты, дурашка, живой в непокойники записался?

Я ведь как понял, что творится, — всю Подземь обошел. Вас искал. Потом в архивы зарылся: у них там, внизу, каждый непокойник посчитан. Да я б и убился, чтоб до вас добраться, только, говорят, у непокойника память отшибает начисто.

— Врут. Не начисто. Вот после карусели — да, отшибет.

— Это уж я заметил… Вы простите меня, Лев Давидыч, но что ж эта сука-карусель с вами сделала?

Майнц проигнорировал вопрос. А Алёшке ответов и не требовалось. Его прорвало. Непокойник с электрической горячкой — одно дело. Пациент непростой, но предсказуемый. Отвечай ему строго, держи в рамках, близко не подпускай — а там и карусель скоро, выправит эскулаповы ошибки. А с живым безумцем как поступать? Ничего не остается, кроме как слушать и кивать.

В подвале электростанции было сыро. На трубах собирался конденсат и медленно капал на земляной пол.

Зато здесь имелась лампочка. Майнц нащупал ее в темноте, вкрутил до конца — стало светло. Аккуратно сложил трухлявые половицы над лазом, присыпал землей, притоптал. Сколько времени внизу провели? Окошка в подвале не было, надобно наверх выбираться. Иначе никак не поймешь.

Отчего-то муторно было. Давило лапой какой-то черной, скребло. Спать хотелось неимоверно.

Надо выбираться. На свет. К своим, непокойникам.

Ан нет. Не так все просто.

Алёшка встал у лестницы. Брови сурово сдвинуты, глаза горят. Лицо злое.

— Я вижу, вы, Лев Давидыч, меня за безумца держите. Все киваете да молчите. Это ничего. Не верьте, ваше дело. А выслушайте до конца.

Майнц сил в себе не чуял никаких. Не то что драться, по лестнице подняться сможет ли?

Он сел здесь же, прислонившись к кирпичной стене.

— Ну, говори.

Алёшка заспешил, глотая звуки, забоялся, видно, как бы не передумал Майнц, не ушел, не дослушав его важных слов:

— Январь был. Гололедица страшная. Я взялся отвезти вас в Дубну. Я во всем виноват, я один! Я ведь вождению едва выучился, ездил осторожно. А тут — выпендриться решил! Как же — самого Майнца везу! Вырулил на встречку, а там — самосвал этот. Мне б чуть правее взять — и разошлись бы как пить дать. А я, дурак, по тормозам вдарил. Машину, конечно, тотчас завертело на льду, и самосвал впечатался аккурат в бочину — там, где вы сидели, Лев Давидыч… На мне, главное, не царапины, а вас едва не по кусочкам собирали.

Тут-то Алёшка и попался. Складно рассказывает, живчик, так ведь и у Майнца своя правда есть.

— Это в каком, говоришь, январе было? Сколько лет-то прошло?

— Каких лет, Лев Давидыч! Три месяца прошло. Четыре от силы.

Майнц достал из валенка книжечку, пролистал.

— Видишь? — Показал Алёшке страничку, исписанную косыми палочками, какие пишут в прописях первоклашки. — Видишь пометки? Каждая рисочка — месяц. От карусели до карусели. И это я еще не сразу сообразил отмечать. Знаешь, сколько их здесь, рисочек? Двести тридцать штук. А это, брат, считай, двадцать лет. Двадцать! А ты говоришь — три месяца. И потом. Ты сам себя-то послушай. Да разве ж я профессор? Профессора — они по-ученому выражаются. Формулы, фуёрмулы, интегралы. А меня послушать?

— Сами говорите, карусель всех равняет! Слушайте дальше, я не все сказал. Перед аварией о чем мы разговаривали, а?

— О чем же? — спросил Майнц без интереса. Пусть выговорится, авось полегчает.

— Вы рассуждали — мы, мол, теоретики, иной раз хуже практиков. Пускай эксперименты наши мысленные — но зачем такие зверства? Один кошку норовит в ящик с отравой посадить, другой воображаемое ружье себе в лоб нацелит. А вы, Лев Давидыч, хуже любого Шрёдингера — ваши слова, не мои! Нельзя, говорили вы, даже воображать некоторые вещи — человеческая мысль физикой не изучена. Кто знает, не сидит ли и теперь где-то эта несчастная кошка в коробке! Не стоит ли где-то в пустыне человек, на которого десятилетиями нацелено ружье? Сокрушались, что одним своим мысленным экспериментом обскакали всех, не только теоретиков, но и практиков! Двадцать лет прошло, а вы все подробности помнили, все расчеты!

Алёшка расписывал так живо, что Майнц на секунду будто в черную дыру провалился в его, Алёшкино, безумие.

Представил, как сидит в автомобиле, измученный жаркой печкой, в распахнутом пальто, с каракулевой шапкой и портфелем на коленях. Как увлеченно спорит с Алёшкой, доказывая что-то настолько очевидное, что даже говорить о таком вслух — форменное неуважение к собеседнику, с его, Майнца, точки зрения.

Майнц в автомобиле во всем был противоположностью Майнца настоящего. Он любил поговорить и в разговоре очень эмоционально жестикулировал, руками донося смыслы и оттенки, которые не успел втиснуть в слова. Воображаемый Майнц смотрел на мир как на огромную механическую игрушку, замысловатую, собранную ловко, с множеством мелких деталей и хитрых приспособлений. Смотрел с восторгом и убежденностью, что непременно узнает все тайны устройства этой игрушки. И смог бы — будь у него время. В отличие от Майнца настоящего воображаемый был человеком ученым. Ему не приходилось копать мерзлый торф, латать проржавевшие трубы, грузить упырей в тачку, отбиваясь от их вялых конечностей. Воображаемый Майнц был резок в общении, терпеть не мог уныния и слепой покорности судьбе. Любил жизнь и намеревался прожить ее так, чтобы не пожалеть ни об одном мгновении.

Вот ведь какая ерунда привидится от нехватки электры. Хороший, наверное, был человек этот профессор. Жаль, что к настоящему Майнцу не имел ровным счетом никакого отношения. Майнц покачал головой, и даже это движение далось ему тяжко. В глазах плавали черные пятна, сил не осталось вовсе.

Алёшка между тем продолжал:

— Вы говорили, я слово в слово запомнил: «Тогда, в тридцать восьмом, после ареста, я остался человеком, выжил и не потерял себя — но какой ценой? Загородился ото всего — от камеры на сорок человек, от бессонных ночей и бесконечных допросов, от тупости следователей… Поставил себе задачу и решал ее мысленно. Что, если выстроить кольцевой тоннель и в таком тоннеле друг навстречу другу пустить интенсивные электрические пучки? Сталкивать электроны — и смотреть, что выйдет». Понимаете? Сперва вы рассчитывали формулы, потом экономический план составляли, воображали строительные бригады, которые прокладывают тоннель — огромный, диаметром во всю Москву… И выходило в этом вашем мысленном эксперименте, что закончится все катастрофой небывалого масштаба… Ничего не напоминает? Я когда освоился здесь, разузнал что как — за голову схватился! Вы там, значит, лежите, в себя никак не придете, весь научный мир на ушах, медицинские светила так и вьются… И вы же здесь — продолжаете тот самый эксперимент! Я ведь навещал вас, Лев Давидыч, пока еще за тот мир цеплялся. С доктором вашим разговаривал. И знаете, что он мне сказал? По всем медицинским показаниям пациент давно должен очнуться. А что до сих пор в коме — так это его личный выбор. Медицина, говорит, бессильна.

Тут уж Майнц растерялся — как реагировать? Смеяться или плакать? Чего придумал-то, буратина стоеросовая — Майнца, рядового непокойника, сделать кругом виноватым. Главное, не спорить. Выбраться наверх, а там карлы рассудят, что с этим живчиком делать. Теперь только осознал Майнц, как спокойны, предсказуемы и рассудочны мертвые люди.

— Красиво ты рассказываешь, Алёшка. Да что толку от этой красоты? Чего от меня-то хочешь? — Майнц говорил нарочито ласково — лучший метод против безумцев.

Перебрал с лаской. Алёшка, видно, почувствовал ложь. Закрыл лицо ладонью, сполз по стенке.

— Не верите? Я пока вас искал — слова сочинял убедительные, уравнение даже написал с доказательством. Только вам нынешнему все мои выкладки — кошкина грамота.

— Ты прямо скажи, чего от меня хочешь? Чем помочь-то?

— Не ходите на карусель, Лев Давидыч! Уснете и в том мире — настоящем! — проснетесь живой! И весь мир будет — живой!

— Э, брат. Этак я упырем стану. Какой тебе с того толк?

— Не станете! Вот честное слово.

— Кабы это от тебя зависело… — усмехнулся Майнц. Поднялся. — Прости.

— Да вы же тянете за собой всех! Всех нас — целый мир…

— А говоришь — ученый. Сам подумай, какую ерунду несешь.

Майнц стал подниматься по лестнице. Поплелся следом Алёшка — теперь он был похож на обыкновенного непокойника: взгляд потух, руки повисли плетьми, спина крючком. В машинном Майнц краем уха прислушался к звуку турбин — хорош ли? Коридорами, другой лестницей выбрались этажом выше. Вышли во двор. Тут трудилась ремонтная бригада непокойников, да еще одна занималась разгрузкой торфа. У ворот важно расхаживали карлы.

Завершился безумный этот день. Болела спина, ударенная щупальцем карлы. Ныли уставшие ноги.

— Ну, значит, управились, — радостно сказал Майнц. — Тебе, Алексей, надо бы с бригадиром поговорить. Он скумекает, как тебя обратно в Подземь отправить. Там доктора, они и не такое лечили.

Не без зависти смотрел Майнц на Алёшку. Вот ведь: совершенный безумец. Зато — живой. Не ждать ему карусели от месяца к месяцу. Не тянуть пустое непокойницкое бытьё, обслуживая жизнь Подземи.

Ржавая металлическая морда с пятном красной облупившейся краски появилась буквально ниоткуда. Нависла над Майнцем, обдавая густым солярным запахом.

Был это тот самый карла, в которого бросил утром камень Алёшка. Скверное дело: карла этот помнил еще Майнца. И намеревался свершить правосудие.

Майнц усмехнулся. Как мог выпрямил спину, задрал подбородок, глаза открыл широко, чтобы видеть все сколько можно точнее. А что? Последней жизни зачерпнуть, прежде чем сгинуть упырем.

Вжжжжжжжжих!

Засвистело щупальце, летя к Майнцеву хребту. Но поймало отчего-то Алёшку, который в последний самый момент прыгнул наперерез. Живым своим телом спасая мертвого Майнца.

* * *

Зазвенели ложками, выскребая из мисок пустую, зато горячую баланду. Майнц ел, да все зыркал вокруг, выхватывая короткими кадрами знакомые непокойницкие лица. До ужина успел подойти к бригадиру Птаху, который посмеялся только над Майнцевыми страхами угодить в станционные навечно.

Все, выходит, по-прежнему.

Пришел новый этап, набилось буратин как бревен в сарай. Глаза у всех ошалелые от электры, движения рваные, дерганые. Ничего, пройдет.

Освоятся.

И в непокойниках прожить можно.

Майнц спрятал ложку за пазуху. Взял шапку с лавки. Пошел прочь. Шумела, гудела мертвяковская толпа, окутывая знакомым уютным теплом.

Сейчас надо было идти в карусельную, где разденут Майнца, укрепят на специальном вертикальном столе, подведя электроды по всему телу. Станут раскручивать, как в центрифуге, все быстрее, быстрее. В движении зарядится электра в его крови, и еще месяц станет он жить по-прежнему.

Только ох как же тошно после карусели-то. Никогда не чувствуешь себя более мертвым, как после дьявольской этой игрушки. И никогда не бываешь менее человеком. Кажется, все стерла, что могла. Ан нет, всякий раз обнаруживал Майнц после карусели новые слепые пятна в своей памяти. Что забудет он в этот раз? Алёшку?

Майнц невольно стал перебирать в памяти буратиновы безумные слова. Отчего-то знал наверное: после карусели не вспомнит уже ни слов этих, ни дня сегодняшнего.

Следовало признать: байка у Алёшки получилась складная, хоть сейчас в книжку. И байка эта, как ни крути, Майнца как будто поднимала надо всем, делала его фигурой исключительной. Ведь что выходило-то? Весь этот мир, пусть мрачный, мертвый, бессмысленный, с этой бесконечной зимой — всю эту жестокую правду создал он, Майнц. Одной силой своего разума.

Смешно. Демиург должен быть таким, как Алёшка, — молодым, красивым, безумным. Разве может создавать миры седой, битый-перебитый мертвец-непокойник? Нет, усни он теперь, не изменится ничего в этом мире. А если изменится? Как узнать? Способ-то один, и способ этот — прямая дорога к упырству. Вечность в тесных залах Третьяковки против слова свихнувшегося Алёшки.

Майнц вышел на крыльцо, закурил. Задумался. Каково оно — в упырях-то?

## Дарья Зарубина. СТАРАЯ ШКОЛА

Стеклянная, сияющая чистотой кабинка катилась вниз. Серафима Павловна подняла глаза к небу. Высоко в зените, под самыми животиками облаков, сиял большой голографический экран, на котором сменяли друг друга лица участников. Мелькнуло и ее лицо.

«Какая же я старая, — с удивлением подумала Серафима Павловна. — И морщин сколько».

Трибуны взорвались криками и аплодисментами. Видимо, пришел поболеть кто-то из «ребят». Может, даже и с семьями.

«Надежды там точно нет, — с тяжелым сердцем подумала Серафима Павловна. — Она в больнице. У Сережи».

Кабинка пронеслась над блестящими словно после дождя стенами живой изгороди, едва не задевая дном поднятые копья статуй и искристые верхушки фонтанов. Проплыл под ногами сложный иероглиф посыпанных гравием дорожек.

— Серафима Пална, але, — ободряюще шепнул из наушников штурман Дима. Сима привычным величественным жестом подняла руки, приветствуя трибуны. Ювелирно отточенный жест, ограненный до совершенства пятьюдесятью годами начальной школы.

«Здравствуйте, дети». Але. И словно по мановению волшебной палочки тридцать человек вскакивают как один, выстраиваясь вдоль парт.

«Меня зовут Серафима Павловна».

— Божонина Серафима Пал-лна, — сочно растягивая слова, зычно возвещает голос над трибунами. Знакомый голос. Костя умеет завести толпу. Многие вскакивают с мест, машут руками, когда Сима проходит по дорожке от стеклянной капсулы транспортера до своего места. И новой капсулы.

— Пятьдесят лет в начальной школе — такое по силам далеко не каждому! Встречаем Серафиму Пал-лну, класс-с-сную даму старой закалки!

Видимо, большинство из тех, кто пришел смотреть шоу, как-то иначе понимают эти слова. Они кричат «классная дама» и тычут в небо большими пальцами.

Серафима Павловна благосклонно кивает трибунам, стараясь не смотреть на лица. Потому что сейчас, перед началом шоу, главное — сохранить достоинство. А какое может быть достоинство в том, что ты, старая ворона, идешь, встряхивая тщательно завитой сединой, под рев толпы, приготовившей мобильники: снимать и слать эсэмэски.

В крошечном наушнике пиликнул таймер. Пошел отщелкивать десять секунд до прямого эфира. Десять, девять, восемь…


Восемь, девять, десять… Го-орько!

Аллочка и Даня целуются. Серафима Павловна смотрит на сына, а Сергей — на нее. Всегда только на нее. Может, в том с самого начала была вина Симы: привыкла в школе первоклашками командовать. И вместе со стопой тетрадей принесла командную манеру домой.

— Внимание, — громко провозглашает тамада, так торжественно поднимая бокал, что через хрустальный край выплескивается шампанское. — К нам уже спешат поздравления от государства. В этот праздничный день наши молодые наконец смогут принять участие в социальной лотерее «Новая семья»!

Гости аплодируют. И Серафима Павловна, и Сережа тоже. Аллочка прижимает пальчик к губам, обдумывая ответ. Даня, счастливо прислушавшись к ее ласковому лепету, набирает на сенсорной панели — лотерея «Мой малыш»: «девочка», «3,5 кг», «52 см».

«Принято», — отвечает механический голос.

«Принято», — вторят гости, сдвигая бокалы.

Молодые снова целуются. И Серафима Павловна с Сережей тоже. Потому что счастливы за сына, потому что любят друг друга уже двадцать пять лет, как в день свадьбы. И шампанское ударяет в голову. И кажется, что все получится.

Надя родилась через два года. Первым девчачьим криком подтвердив право папы и мамы на новенькую двушку улучшенной планировки в районе аэропорта. Честно вытянула три с половиной килограмма на первом взвешивании, оплатив себе детский сад и школу. А вот ростом Надюшка всегда была невелика, как ни хотелось Аллочке, чтобы дочка пошла в отца. Недобор в полтора сантиметра означал лишь одно — учебу в вузе семья будет оплачивать самостоятельно. Но таких денег в бюджетной сфере не заработаешь.

Даня срочно ушел из поликлиники терапевтом в частную больницу. Аллочка отправилась за ним, по вечерам бегала по клиентам: хорошая массажистка всегда нужна. Сережа сменил проектное на стройку. Больше зарплата.

А Серафима Павловна осталась в школе.

Ни сын, ни невестка, ни муж — ни один не упрекнул, не обмолвился и словом. Но Сима чувствовала на себе тяжелые взгляды коллег. Мол, ради внучки могла бы и потерпеть. Устроиться в гимназию. Пятьдесят один — не возраст. Люди и постарше работу меняют. Но Сима осталась в старой школе. Сюда она пришла еще совсем девчонкой. Здесь на родительском собрании встретила Сережу. Здесь учился Данька. Здесь выучит и Надю.

Серафима Павловна осталась. Осталась до самого последнего дня, когда классы перевели в новое здание, а старую школьную территорию обнесли забором, пригнали бульдозеры и краны. Нет, не новая жизнь, ненасытно требующая перемен, заставила Симу покинуть класс. Это были они, ее ребята.

Дети, что сорок лет назад входили сюда под дребезжание первого звонка, умели любить. Они полюбили школу. Они запомнили школьный сад, утопающие в зелени корпуса. И, став взрослыми, решились признаться в этой любви единственным известным способом — дать родной школе денег. На новое здание поближе к центру района, на современную технику, компьютеры, тренажеры… А в знакомом с детства здании начали готовить приют для себя. И через пару лет вместо доски над входом в школьный сад появилась резная табличка «Дом престарелых “Старая школа”».


— …«Старая школа»! Два пожизненных места категории «Все включено» для финалистов шоу «Зажились!», — взвился над трибунами знакомый голос. — Еще раз повторим для вас имена и номера наших участников. Три-ноль-ноль-один, Лопатин Иван Александрович, слесарь-ремонтник с тридцатилетним стажем. Личное обаяние и монтировка! Иван Александрович Лопатин! Две тысячи ваших голосов на номер три-ноль-ноль-один вложат заветную монтировку в руки этого игрока. Неужели вы оставите героя с пустыми руками?

На экранах появилась алая монтировка. Медленно вращаясь, подставила камере логотип фирмы-изготовителя. Лот номер три-ноль-ноль-двенадцать — масляно блестящий разводной ключ. Счетчик в углу экрана лихорадочно отсчитывал голоса.

Стеклянная капсула на высокой серебристой ноге вознеслась над зелеными изгородями лабиринта. Иван Александрович замер в ней, как паук в янтарной капле, подняв над головой сцепленные в замок руки. Серые со стрелками брюки, коричневые сандалии, клетчатая рубашка с коротким рукавом, полотняная шоферская кепка — на имидж «своего парня» ушла не одна неделя работы, а небрежную растрепанность молочно-белой седины создавали опытнейшие стилисты и лучшие парикмахеры. Он и вправду выглядел своим, смутно знакомым, так что Серафима Павловна даже прищурилась, стараясь разглядеть лицо слесаря, но случайный солнечный луч блеснул на стекле кабинки, заставив ее отвести взгляд.

Лопатин держался молодцом. Под свободной рубашкой угадывался поддерживающий спину корсет. Игроку номер один везло меньше всех. Ему стоять еще минут пять-шесть с поднятыми руками, пока не взмоют вверх все капсулы. Пока беснующиеся на трибунах и припавшие к экранам зрители не отголосуют за оружие и амуницию.

— Поздравляем, Иван Александрович! В лабиринте вас ждет разводной ключ от нашего постоянного спонсора немецкой фирмы «Кайзер — Ка». А наш следующий игрок — Три-ноль-ноль-два, Епифанова Агата Сергеевна! Создатель приюта для домашних любимцев «А-gata». Шестнадцать кошек Агаты Сергеевны сейчас болеют за нее у экрана телевизора. Как жаль, что эти крошки не могут проголосовать за свою хозяйку. Но вы — можете! Электрошокер нового поколения от Энтони Ди Арма или ножи для мяса «Эледженс»?..

Агата Сергеевна замерла в стеклянном коконе, приложив руку к груди, всем своим видом показывая, что покорно принимает выбор зрителей.

— Серафима Пална, — ожил в наушнике голос Димы, — все помните?

— Да, Димочка, — терпеливо отозвалась Сима, — у слесаря старая травма колена и камни в почках. У кошатницы неправильно сросшийся перелом бедра, остеопороз. А у кого его нет?

— И парик, — весело добавил Дима, подбадривая больше самого себя, чем подопечную, — а у пары Семенчуков: у него — астма и силикоз, у нее — сердце слабое и один глаз стеклянный…

— Не переживайте так, дорогой мой, я все помню, — ответила Серафима Павловна, глядя, как над зеленью взмывают в сдвоенном стеклянном шаре супруги Семенчуки. Екатерина Михайловна в цветастой, чуть расстегнутой на полной шее ситцевой блузе и плотных садоводческих шортах, и Аркадий Игнатьич, высокий и жилистый, в льдисто-сером рабочем комбинезоне и белой, слишком льнущей к сухопарому телу олимпийке. Этим компромиссов не нужно. Два места в «Старой школе» — двое Семенчуков.

Повезло. Одногодки. Сима была на четыре года старше Сережи. Хотя много лет они позволяли себе роскошь не думать об этом. Мол, до семидесяти далеко, может, и не дотянем. Откажет сердце, вылетит из-за угла потерявшее управление такси… И не придется Сереже смотреть, как его дорогая Симочка глотает на исходе семидесятого дня рождения желтую таблетку от Министерства социальной рациональности. Но нет, зажились.

Только вместо аккуратной дамы с форменным беретом на ровных кудряшках и чемоданчиком с таблетками, пристегнутым к запястью, на пороге появился Костя.


— Серафима Павловна, — темноволосый молодой человек учтиво склонил голову, входя в переднюю. — Разрешите представиться. Константин. Можно просто Костя.

Сима посторонилась, позволяя гостю пройти в дом. Отметила неброский, но дорогой костюм, блеснувший сталью коллекционный хронометр. Однако молодой человек будто бы и не заметил внимательного взгляда старой дамы, церемонно положил на стол кейс.

— Вы — из Министерства? — стараясь не выдать нервозности, спросила хозяйка. — Мой юбилей в будущем месяце, и я полагала… таблетку принесут не раньше, чем за сутки…

— Что вы, Серафима Павловна! — ласково улыбнулся Костя, щелкнув застежками кейса. — Разве я похож на живодеров из Службы контроля сроков жизни? Вы, моя дорогая, меня этим просто обижаете. Но у меня есть предложение, от которого вы не сможете отказаться.

— А если все-таки попробую? — Серафима Павловна холодно посмотрела на юного наглеца, на мгновение сбив с него тонкое напыление дорогой самонадеянности.

— Тогда, — быстро справился с собой молодой человек, — через три недели вы получите свою таблетку и принесете пользу обществу. А я…

Костя легко вскинул движением головы длинную, закрывавшую половину лица челку. Блеснул нестерпимой синевой острый взгляд:

— …Я предлагаю вам… надежду. А взамен я прошу лишь минуту вашего времени и чашечку чая.

— Вы коммивояжер, — догадавшись, расслабилась Сима, — извините, молодой человек, но мне ничего не нужно.

— Нужно, моя дорогая Серафима Павловна, — отозвался Костя, открывая кейс.


— Нужно, Серафима Пална, — взмолился Дима. — Машите, потерпите еще тридцать две секунды, и вас опустят в лабиринт.

— Димочка, у меня уже вот-вот отвалится рука.

— Десять секунд, моя дорогая Серафима Павловна, — вклинился в разговор знакомый, веселый голос Кости, — начинаю отсчет.

Кабинки медленно опустились в зеленое море самшита. Серафима Павловна осторожно ступила на мелкий цветной гравий дорожки, внимательно вглядываясь в плотную стену листьев, где должен был ждать мизерикорд. Проклиная устроителей и их жажду изящного, Серафима Павловна слепо запустила руки в самшит прямо перед дверцей кабинки. И тотчас наткнулась указательным пальцем на узкое лезвие.

— О мой бо… — едва не вырвалось от боли, но Сима сдержала стон. С трудом выпутала клинок из листвы и сетки, поддерживающей живую изгородь.

Справа над ее головой мигала красным глазком камера. Серафима Павловна торжественно показала ей обретенное оружие.

«А теперь побежали, — напомнил внутренний голос, — и побежали быстро».

Хотя какой может быть бег, когда за плечами семь десятков. Но задерживаться не стоит. Серафима Павловна двинулась налево, слыша, как за ее спиной охлопывается коридор, с хрустом давя стеклянную капсулу. Как и предупреждали, отсидеться не получится. Только бежать.

Дыхание сбилось быстро. Серафима Павловна вцепилась рукой в нещадно разболевшийся бок. Из стены резко вынырнули три лезвия, распоров воздух в паре ладоней от ее плеча. Сима дернулась к противоположной стене, едва не налетев на притаившиеся в ней длинные толстые иглы.

— Поддержим наших героев! — крикнул над ее головой невидимый Костя. Трибуны ответили воплями, улюлюканьем, нестройными хлопками.

— И пока наши участники ищут друг друга в лабиринте, напомню, что шоу «Зажились!» проводится при поддержке Министерства социальной рациональности и фонда «Общественные лотереи».

По экранам поплыли знакомые рекламные кадры. Молодой человек в синем берете с улыбкой обнимал другого, со значком МГУ на лацкане студенческого пиджака.

— Лотерея «Призыв»: каждую весну и осень мы дарим вам возможность стать студентами лучших вузов страны! — доверительно, с легкой томной хрипотцой напомнил женский голос. — Дважды в год один из счастливчиков, заполнивших анкету на призывном пункте, получает из рук министра сертификат на один миллион рублей. Еще пятьдесят призывников ежегодно награждаются полным пожизненным освобождением от воинской повинности и сертификатами на обучение в любом вузе на бюджетной основе. Остальных участников ждет служба в интереснейших уголках вселенной и достойная зарплата военнослужащего российской армии.

— Служу России! — в один голос бодро гаркнули студент и десантник, протягивая с экранов анкеты призывников, заполненные одинаковым размашистым патриотическим почерком.


— Ты уверена, Надя? — Серафима Павловна не надеялась, что внучка передумает. Нужно было знать Надю. Если уж решила что-то, хоть кол на голове теши. Да и что могла ей предложить бабушка Сима. Учительскую пенсию да инвалидность деда. Денег, оставшихся после Дани и Аллочки, хватило бы на какой-нибудь провинциальный истфак, но Наде не было дела до раскопанных курганов, берестяных грамот и пыльных палеолитических венер, отлеживающих пышные бока в музейных запасниках. Надя хотела стать инженером-конструктором космических кораблей. А это стоило космически дорого.

Анкету призывника Надежда домой не принесла, заполнила там, в военкомате. Чтобы у бабушки и деда не было даже иллюзии, что можно что-то изменить.

Через неделю застегнутая в синий комбинезон Надежда, остриженная под спичку, вылетела в учебный центр по подготовке летного состава. Повезло, что оказалась маленького роста. Высоких в летчики не берут. Они копают и стреляют два года. А летуны год учатся и только на второй получают разведывательный флаер или транспортник, набитый новобранцами, и назначение в один из «интереснейших уголков вселенной».

Письма Надя писала вовсе не интересные. Серафима Павловна диву давалась: всю жизнь учила, а собственную внучку не выучила. «Все хорошо. Я жива и здорова. Скучаю. Надя». И так — в каждом письме.

Больше сказали черные, мертвые глаза вернувшейся внучки. Слишком крепкие, слишком накачанные руки. Едва заметные следы обработанных на регенераторах шрамов.

— Ты извини, но я ненадолго, ба, осенью снова попробую.

Серафима Павловна не нашлась, что ответить.

— Не повезет опять, так это не проблема, — ответила за нее Надя, — я еще за два срока сама на конструкторский заработаю.

Через неделю у Сергея отказали почки. Шестьдесят шесть лет. Терминал Министерства здравоохранения вежливо сообщил, что данные по пациенту «Божонин Сергей Евгеньевич» переданы в Службу контроля сроков жизни. Значит, не только для нее, и для Сережи обратный отсчет уже начался. Никакой лотереи «Донорская почка». Сима не раз читала выкладки Минсоцрац об экономическом и ресурсном обеспечении срока жизни россиян и, пожалуй, была согласна в свое время уступить место под солнцем молодым, способным в тяжелое время изо всех сил работать на благо страны, не требуя взамен бесплатного проезда и льготных лекарств. Но отпустить Сережу — это было другое. Совсем другое…

В розыгрыше гемодиализных аппаратов не повезло, хотя, видит небо, Сима и Надя весь час, что длился розыгрыш, просидели у телевизора со скрещенными на удачу пальцами. Но удача делается не пальцем. Во всяком случае, пальцев должно быть значительно больше…


Стеклянный потолок поехал вниз, пригибая Серафиму Павловну к земле. Самшитовый коридор резко повернул налево, сменившись блестящей стеной магонии. Отличной сортовой магонии. Серафима Павловна опаздывала. Нещадно колющая в боку боль перебралась по ребрам на спину. Сима тяжело привалилась к стене, прижав к подвздошью крепко зажатый в кулаке мизерикорд. Хотелось выбросить глупый клинок, но зрители едва ли поймут, почему она так легко пожертвовала подарком, оплаченным полутора тысячами эсэмэс. А рассерженные зрители, случись что, редко голосуют за «жизнь».

Значит, придется двигаться.

— Направо, Серафима Павловна, — подсказал в ухе заботливый Дима.

Сима двинулась к развилке, пытаясь продемонстрировать зрачку камеры хоть какое-то подобие бега.

Кошатница появилась внезапно. Как будто одна из зеленых стен толкнула Агату Сергеевну прямо на соперницу. Серафима Павловна автоматически выставила вперед руку, защищаясь от неожиданного нападения. Мизерикорд легко скользнул по щеке Агаты, оставив глубокую красную линию, от которой тотчас протянулся мелкий пунктир капель.

— Ах ты, старая гнида! — взвизгнула Агата Сергеевна, отступая к противоположной стене. Тихо пощелкивал электрошокер.

— У нас первая кровь! — крикнул где-то над головой голос ведущего.

Осторожно потрогав раненую щеку и увидев алые кончики пальцев, Агата выставила перед собой шокер и неловко ткнула им, надеясь достать соперницу. Серафима Павловна пригнулась, стараясь избежать удара. Больные, и без того ослабевшие от бега колени не выдержали. Сима плавно подалась вперед, подкатываясь под ноги Агате. Веером брызнул из-под рук гравий. Под шальным ударом плеча владелица приюта для домашних любимцев рухнула как подкошенная, на лету теряя оружие.

— Ай да Серафима Пал-лна! — на мгновение над головой Симы застыло на стоп-кадре ее собственное, искаженное болью лицо в облаке летящего гравия, а еще выше — сухая ладонь соперницы и отлетающий в сторону электрошокер. — Какой прием! Какая игра! Вот что значит — хорошая школа! Похоже, у нас перелом шейки бедра! Проверьте ваши талоны! Что записано в графе «Первая победа»? Серафима Божонина? Тогда вы — первый счастливчик на этом шоу. Если нет — не расстраивайтесь. Ваши добровольные пожертвования уходят в фонд детского дома номер 2 города Ярославля.

На экране появились счастливо машущие в камеру ярославские сироты. Директор пролопотала какие-то благодарственные слова.

— Серафима Павловна, тридцать секунд на коридор. Вам направо, — подсказал Дима.

— Вставай. Таймер — полминуты, — бросила Серафима Павловна, тяжело поднимаясь на ноги. Соперница только застонала, размазывая по морщинистым щекам злые слезы.

— Сука школьная, — прошипела она, пытаясь приподняться. В тишине послышался негромкий хруст. Кошатница завалилась на бок, воя от боли.

Серафима Павловна попыталась поднять ее за руку.

— Вставай, бабуля, — прошипела она, стараясь взвалить соперницу на плечо.

— Сама бабуля, — огрызнулась та, но подтянулась, цепляясь за живую изгородь.

— Двадцать секунд, — встревоженно напомнил Дима.

— Без тебя знаю, — бросила Агата Сергеевна своему штурману, который, видимо, шепнул ей в наушник то же самое.

— Но посмотрите, что происходит в нашем лабиринте! — Голос ведущего изобразил искреннее удивление. — Воистину, милосердие — особая жестокость победителя! Похоже, Агата Сергеевна не может идти. О чем думает ее соперница?! Нет, уважаемые, срок истек. А не зажились ли вы, Агата Сергеевна?

— Зажились! — воскликнули трибуны.

— Нет! — ответили другие.

На экранах поползли вверх, то и дело обгоняя друг дружку, два столбика. Болельщики определяли судьбу проигравшей.

— Как ни жаль, но зрители сделали свой выбор! — воскликнул Костя. — Недаром наше шоу называется…

— Зажились!!! — подхватили тысячи голосов.

Гравийная дорожка под ногами Агаты Сергеевны провалилась. Серафима Павловна упала, чувствуя, как скользят по ее рукаву пальцы соперницы. Ухватилась за них и поехала по гравию к черной яме, в которой болталась, как тряпичная кукла, Агата Сергеевна.

— У меня дома кошки… — едва слышно прошептала она. — Как же… У меня дома… кошки…

Серафима Павловна попыталась зацепиться ногами за гравийную дорожку, успевая воткнуть злосчастный мизерикорд в металлическую сетку под зеленой стеной лабиринта. Благодарение судьбе и швейцарским технологам «Европейского союза оружия», тонкое лезвие выдержало обеих.

— Серафима Пална, двенадцать секунд, — дрожащим голосом проблеял Дима, — бросайте бабку и на выход. Ведь премию снимут…

— Дмитрий, — прошипела Серафима Павловна, чувствуя, как начинают дрожать от напряжения пальцы, — я тоже… бабка.

— Бабка, не бабка, — ворвался в наушник раздраженный голос Кости, — тут большие бабки крутятся. Поверьте мне на слово, лучше слушаться. На вас ставки такие, что схлопнется коридор — серьезные люди деньги потеряют. И тогда… не уверен, что они захотят заплатить за новую почку для вашего мужа. Зрители выбрали. Отпускайте.

— А то? — едва выдохнула Сима.

Удар током был не слишком сильным. Таким, что в другой ситуации и боли не почувствуешь. Но пальцы разжались словно сами собой, неудачливая соперница полетела в сизые клубы искусственного тумана под лабиринтом, а пол поехал на место так быстро, что Серафима Павловна едва успела выдернуть руку.

— Пять секунд, — ровно скомандовал Дима.

Сима поднялась и побежала направо. Зацепила ногой отлетевший в сторону шокер. Смертельно надоевший мизерикорд уже получил свою порцию крови и зрительского внимания, и Серафима Павловна разумно решила, что с шокером будет сподручней. Все еще не решаясь выбросить осточертевший клинок, Сима сунула шокер в карман кофты и едва успела проскочить в правый коридор, когда блестящая магониевая стена позади нее сошлась с пушистой самшитовой. Лязгнули скрытые в зелени зубцы.

В руке, слегка онемевшей от удара током, покалывало, боль в боку сделалась почти нестерпимой. Над головой бойко мелькал очередной рекламный ролик.

— Камеры три и шесть — на фонтан Б! — прорезался в наушнике голос Кости. — Дмитрий, уводи свою на левый путь. Семенчуки сейчас сталевара рвать будут. А твоя в двух коридорах, сунется — костей не соберешь. Женя, слесаря уводи на круг. Куда нам столько мяса в один кадр?

— Я вас слышу, — пробормотала Серафима Павловна. — Дима, микрофон.

— Дмитрий! — рявкнул Костя.

Все смолкло.

— У нас назревает новая схватка! — взвился над головой уже другой, восторженный голос ведущего. — Супруги Семенчуки против стальных кулаков Евгения Степаныча Февралюшина. Вот-вот станет жарко, как в мартене…

— Серафима Пална, ради всего прошу, не суйтесь, — грустно позвал Дима. — Берите левый коридор и через арку. А то там у сталевара спонсор крутоват, не про нашу честь. Родной сталелитейный ему бензопилу в игре проплатил. «Дружбу». Может, Семенчуки вдвоем и прорвутся. А вас Февралюшин в оливье порубит. У него на кону младшая дочь-наркоманка, на устранение уже ордер выписан…

— Принято, — оборвала его Серафима Павловна. Взяла влево. Вынула из кармана шокер и на ходу пощелкала для верности, работает ли. — Сколько бегаем?

— Шестнадцать минут, двое выбыло. Восемь в игре, — отрапортовал Дима.

Шестнадцать минут. Если продержаться двадцать — у Сережи будет почка. За полчаса обещали вузовский сертификат.

«Четыре минуты за любовь, еще десять — за Надежду, — усмехнулась сама себе Серафима Павловна. — А потом можно и о “Дружбе” подумать».

Ноги ступали все тяжелее, с каждым шагом загребая гравий. Подумалось, что в юности все это было бы намного проще. Бегать, уворачиваться от ножей, выбираться из-под прижимающих к земле стеклянных потолков. Было бы, наверное, проще убивать, потому что себя жальче. А когда тебе семьдесят, ты приготовился к таблетке, подвел итоги, подписал все бумаги и уверился, что прожил неплохую и относительно правильную жизнь, — вдруг появляется какой-нибудь желторотый коммивояжер надежды Костя. И обещает, что если ты продержишься еще чуть-чуть… и не обязательно убивать… достаточно просто вовремя покидать коридоры и смотреть, чтобы что-нибудь не выскочило из стены…


— Баб, отказывайся, — тихо и серьезно проговорила Надя. — Ну, не твое это.

— Почему? — заупрямилась Серафима Павловна, раскладывая на кровати «смертное» платье. Все-таки жаль, что не придется надеть. На игре наверняка подберут более подходящий костюм, чтобы на экране хорошо смотрелось. — Думаешь, твоя бабушка старая, так уже и постоять за себя не сумеет?

Серафима Павловна попыталась улыбнуться.

— Я просто хочу, когда ты будешь умирать… — голос Нади сорвался в глухую хрипотцу, — …хочу держать тебя за руку, а не пялиться в телевизор, потому что даже проголосовать не могу, так как звонки от родственников игроков не принимаются к учету.

Серафима Павловна со стыдом вспомнила, как звонила друзьям, знакомым, ученикам; просила послать эсэмэс за Сергея, когда того взяли на шоу «Я держусь». Зрители проголосовали за другого игрока: молодого еще парня с артрозом тазобедренного сустава. Солнечные кадры, где парнишка, прикованный к коляске, играл с двумя маленькими детьми, наяривал на балалайке «Семеновну» и «Малыш, я тебя люблю», ловко перемежались видами полутемной комнаты, где заплаканная жена колола ему, бледному, покрытому холодным потом, обезболивающие. Сергей не умел ни балагурить, ни петь. Он всегда был слишком серьезным и немногословным, чтобы нравиться незнакомым людям. Знакомые голосовали, звонили, сочувствовали. И от этого было особенно стыдно.

Надюшка уверяла, что позаботится о нем, когда для Симы придет время. Казалось, и сам Сережа не хотел надолго задерживаться здесь без нее. Но как-то очень тяжело было думать, что он не доживет до своей таблетки.

И в этот момент появился Костя.

— Отказывайся, баба Сим, — повторила Надя. — Ты не сможешь. Там нужно будет…

— Просто пытаться бежать, — не уступала Сима, внутренне радуясь, что можно будет наконец оправдаться перед внучкой, перед смотрящими с небес Даней и Аллочкой, перед всеми — за то, что не сумела оставить школу. — Ты же помнишь притчу про лягушку, которая упала в молоко и била лапками…

— Ба, — оборвала Надя, — из того, в чем тебя заставят барахтаться, масла не взобьешь. Там будут люди, которым есть что терять и есть за что драться, — медленно, тщательно выбирая слова, продолжила она.

— Они просто старики, как и я… — Сима неуверенно улыбнулась. — Нам по семьдесят лет. У всех таблетка на тумбочке. Это вы, молодые, думаете, что это легко — оружие, ужасы всякие… А когда доживаешь седьмой десяток, и пару метров пробежать — уже испытание.

— Баб… — Надежда потерла едва заметный шрам над бровью, заслоняя ладонью глаза. — Ты смотрела хоть одно шоу? Ты хоть знаешь, что такое «Зажились!»?

Серафима Павловна покачала головой: то ли признаваясь в своем незнании, то ли отказываясь слушать. Наконец, потеряв терпение, Надя встала между бабушкой и кроватью, на которой лежало распластанное платье:

— Туда берут не просто стариков. Только тех, кому очень нужно еще немного пожить. Или очень хочется. Ведь кому-то на самом деле не хватает семидесяти. Хочется умереть в тепле и уюте, среди заботливых медсестер в каком-нибудь райском уголке вроде «Старой школы». И в эту «Старую школу» попадают либо очень богатые, либо очень злые… Они будут очень стараться тебя убить. И тебе нечем будет ответить, потому что ты другая… А если ты это ради нас — то отказывайся. Ни мне, ни деду такой жертвы не надо.


По бокам снизу тихо зашипело. Коридор начал медленно заполняться газом. Серафима Павловна закашлялась, сгибаясь.

— Время, Серафима Пална, время, — трещал в наушнике Дима. — Бегите.

Легко сказать. Усталое тело отказывалось служить. Боль ледяным панцирем охватила бок, парализовала руку. Оставалось лишь ковылять, сильно припадая на левую ногу.

Где-то в отдалении на трибунах взвыли зрители, приветствуя чью-то новую победу.

— Это они — герои тридцатого выпуска шоу «Зажились» — супруги Семенчуки, — разносилось над головой. — Крепкая семья — вот счастье человека и опора общества. Что такое «Дружба» по сравнению с любовью! Ур-ра победителям! Соболезнования зрителей и устроителей семье и друзьям Евгения Степаныча. Он заплатил высокую цену за свободу и лечение дочери.

Сима подняла голову. На экранах мелькнуло лежащее вниз лицом тело Февралюшина, и теперь маячили счастливые Семенчуки — белая олимпийка на плече Аркадия Игнатьича набухает красным, в руках его супруги — трофейная «Дружба» и плоскорез Фокина.

«Хорошая штука, в огороде половину инвентаря заменяет», — подумала Серафима Павловна. Голова нещадно кружилась, подсовывая странные, неуместные мысли.

— А Серафима Пал-лна Божонина проходит газовый коридор! Она на полпути к центру лабиринта! — напомнил о ней ошалевшим от восторга зрителям Костя. — Ну же! Поддержим клас-с-сную даму!

Над верхушками живых изгородей появилось изображение заполненного газом коридора. В нем — скособоченная фигура, едва ковыляющая в сторону развилки. Серафима Пална попыталась выпрямиться, собирая остатки сил, перешла на шаркающий бег. Кто-то из зрителей оценил ее усилия: захлопали, засвистели.

— Не сдаваться судьбе выучили нас! Серафима Божонина — первый класс! — принялись скандировать несколько десятков голосов.

«Ребята», — с удовольствием подумала Сима. Цепляясь за жесткие листья магонии, свернула в правый коридор. Кондиционер обдал зимним холодом, очищая воздух. Серафима прислонилась спиной к изгороди, стараясь отдышаться.

— Камера пять. — Снова незваный гость в наушнике, Костя. Обормот Дмитрий опять напутал с пультом. — Коридор 4-В. Переключайте с Божониной на Лопатина. Повторяю, Семен, переводи на слесаря, три-ноль-ноль-один. Кирилл, веди своего на Семенчуков. Дима, твоя сдает. Как биотелеметрия?

— АД 190 на 110, пульс сто тридцать, — отрапортовал Дима.

— Дай допвыдержку на коридор секунд пять, отдышаться, а потом гони. Фонтан А, через шестой А. Семен, крупный план слесаря…

— Я вас снова слышу, — восстановив дыхание, просипела Серафима Павловна, усмехнулась. — Повторяю, Божонина на линии.

— Дима, твою… — В наушнике щелкнуло.

Хорошо. Лишних пять секунд. Серафима Павловна закрыла глаза, сняла с ног туфли. Судя по звукам с экранов и трибун, камерам сейчас не до нее.

— Вот ч… — едва не выругалась она, когда во все стороны брызнули листья и клочки сетки-основы. Прорубая тонкую стенку лабиринта, прямо на нее вывалилась Екатерина Михайловна Семенчук. В ее руке еще ворчала пила. В открывшуюся в стене рану хлынул яркий свет, звук и запах ледяной воды, бьющейся в фонтане. Середина лабиринта.

Смерть — здоровая базарная старуха с бензопилой в полной руке — шагнула к Серафиме Павловне. Та лишь беспомощно выставила перед собой тонкое лезвие милосердия, другой рукой нашаривая в кармане шокер.

Разводной ключ едва не проломил толстухе череп. Покачнувшись, Екатерина Михайловна повернулась к нападавшему.

— Аркаша! — крикнула она в прореху в живой изгороди, наступая на нового противника. — Тут двое. Училка и еле…

Серафима Павловна поднялась, цепляясь за стену, и, едва грозная старуха Семенчук снова обратила к ней взор, Сима ткнула шокером в красное от напряжения лицо соперницы. Лопатин действовал почти одновременно с нею — разводной ключ наконец достиг цели. Из виска медленно заваливающейся навзничь Екатерины Михайловны брызнула темная кровь. Выскочил и влажно шлепнулся под ноги Симе искусственный глаз. На него мигом налип гравий.

— Катя! — крикнул из-за стены Семенчук.

— Серафима Пална! Держитесь! Двадцать шесть минут! — Голос Димы пробился через бьющийся в висках пульс и рев затихающей бензопилы. — Направо, там еще один выход в центр. У вас хорошие шансы зайти в тыл обоим.

Что-то крича на своем, слесарском, Лопатин рвал из рук мертвой Екатерины Михайловны бензопилу. Над головой, ловко модулируя голосом, завывал Костя. Ему вторили зрители. От этой какофонии закладывало уши.

— Туда! — Ивану Александровичу наконец удалось расцепить мертвые пальцы мадам Семенчук. — Серафима Пална, твою… вашу мать! У Семенчука оружия с трех игроков.

— Бегите, — прошептала Сима, чувствуя, как отказывает левая нога. Одышка заставила опустить голову, чтобы протолкнуть в легкие хоть немного воздуха.

— Ну уж дудки, меня Сашка сожрет, если я вас тут кину. — Лопатин подхватил Симу под руку и поволок по коридору.

— Саша Лопатин? — переспросила Серафима Павловна, запоздало понимая, отчего старый слесарь казался ей смутно знакомым. — Саша Лопатин ваш внук?

— Да, — огрызнулся слесарь. Его силы тоже были на исходе. Травма колена давала о себе знать — Лопатин тяжело припадал на правую ногу.

— Как он? — не удержалась Сима, понимая, что не время для светской беседы, так же хорошо, как то, что скоро не будет времени ни для каких бесед.

— Лопух безмозглый, епть! — отозвался Лопатин. — Сядет, если мы с вами, Серафима Пална, еще четыре минуты не протянем. В драку уличную за девчонку полез. Двоих убил. При свидетелях. Ладно, сразу под устранение не пошел. Повезло, что деду пара дней до таблетки…

— Твари! — донеслось сзади. Аркадий Семенчук не стал останавливаться над трупом жены, переступил через лежащее на дорожке тело и, почти не прицеливаясь, бросил в убийц топорик. Промахнулся. Лопатин втащил Симу за угол.

Вновь потянуло влажной прохладой.

Иван Александрович двинулся первым.

— Дима, где Семенчук? — шепотом спросила Серафима Павловна, не очень надеясь на штурмана. Шоу было в разгаре. Громовой рокот трибун, бесперебойная стрекотня Кости в динамиках и сотня софитов над площадкой с фонтаном резко били по чувствам. Кажется, Дима что-то кричал в ответ. Но Серафима Павловна, ослепленная и оглушенная, не расслышала. Видимо, штурман Лопатина оказался поопытней. Слесарь резко обернулся, отталкивая в сторону Серафиму Павловну и принимая в грудь плоскорез. Чертова тяпка легко пробила клетчатую рубашку и грудину. На губах Лопатина выступила бурая кровь.

Но Серафима Павловна не смотрела на него. Уже знакомым движением она подкатилась под ноги Семенчуку, целясь левым плечом сопернику в бедро. Хрустнула чужая бедренная кость, отозвалась резкой болью в разрываемых мышцах собственная плечевая. Боль тотчас разлилась по спине, груди, ребрам. Но Серафима Павловна занесла вверх еще послушную правую руку и всадила мизерикорд под ребра падающему Семенчуку. На что-то же должна была сгодиться проклятая железка. Вытащить лезвие сил уже не осталось.

Сима скорчилась на гравии, прижимая к животу мертвую левую руку.

— Серафима Пална, — прорвался через пелену боли голос Димы, — у вас инфаркт…

— А у нас — по-обе-едитель! Ай да классная дама! — перекрыл все радостный голос Кости. — Этот урок, Серафима Пална, наши зрители запомнят надолго! Браво! Два места в «Старой школе», а также специальные призы от Министерства социальной рациональности достаются номеру три-ноль-ноль-восемь, Серафиме Павловне Божониной! Но что это? Похоже — Серафима Пална приняла свою победу слишком близко к сердцу. У нас инфаркт на финишной прямой! Похоже, еще немного — и переезжать в «Старую школу» станет некому. Вы готовы спасти свою героиню? Всего четыре тысячи эсэмэс на номер три-ноль-ноль-восемьдесят три — и бригада экстренной помощи поспешит на выручку Серафиме Палне!

— Блин, не слышит уже, — пробурчал в наушнике недовольный голос Димки, — помрет ведь. Биотелеметрия фиговая. Хоть самому голосуй.

— Да ты что, — ответили в рубке управления шоу, — крепкая бабка. Такие просто так не помирают. Старая школа…

«Я вас слышу», — хотела шепнуть Серафима Павловна и не смогла. Тяжелая железная рука сдавила сердце.

На экране появилась готовая к броску бригада медиков. Белые халаты и синие робы эффектно льнут к литым мышцам, волевые подбородки устремлены вверх, глаза следят за цифрами на счетчике зрительских голосов.

— Три тысячи девятьсот семьдесят! Три тысячи девятьсот восемьдесят пять!.. — радостно отсчитывает в небе невидимый Костя.

## Сергей Лукьяненко. ОБЫДЕННЫЙ ДОЗОР

> Данный текст обязателен для прочтения силами Света.

> Ночной Дозор

> Данный текст обязателен для прочтения силами Тьмы.

> Дневной Дозор

### Пролог

Пятнадцать лет — это большой срок.

За пятнадцать лет человек успевает родиться, потом учится ходить, говорить и пользоваться компьютером, потом — еще читать, считать и пользоваться унитазом, совсем потом — драться и влюбляться. А в завершение, порой, производит на свет новых людей или отправляет во тьму старых.

За пятнадцать лет убийцы проходят все круги ада в тюрьмах для особо опасных преступников — и выходят на свободу. Иногда — без капли тьмы в душе. Иногда — без капли света.

За пятнадцать лет самый обычный человек несколько раз радикально меняет свою жизнь. Уходит из семьи и заводит новую. Меняет две-три-четыре работы. Богатеет и становится нищим. Посещает Конго, где занимается контрабандой алмазов, — или селится в заброшенной деревушке в Псковской области и начинает разводить коз. Спивается, получает второе высшее образование, становится буддистом, начинает принимать наркотики, обучается пилотировать самолет, едет в Киев на Майдан, где получает дубинкой по лбу, после чего уходит в монастырь.

В общем — много чего может случиться за пятнадцать лет. Если ты человек.

…Впрочем, если ты девочка пятнадцати лет от роду — то ты твердо знаешь, что ничего интересного с тобой не происходило. Ну, почти совсем ничего.

Оля Ялова, если бы кто-то сумел поговорить с ней по душам (еще лет пять назад это получилось бы у мамы, года три назад у бабушки, но сейчас — ни у кого), рассказала бы про себя три интересные вещи.

Первая — как же она ненавидит свое имя и фамилию!

Оля Ялова!

Нарочно не придумаешь!

В детстве ее дразнили Оля-Яло, как девочек из старого-престарого детского фильма. Но это еще было ничего. В конце концов, фильм был хороший (по мнению семилетней Оли), на тех девочек-близняшек она даже немного походила. Оля-Яло? Ну и прекрасно.

А вот классе в четвертом кто-то из одноклассников… ну да уж, «кто-то»… хорошо, когда ты уже в десять лет — красавчик, блондин, отличник, родители богатые и тебя обожают, а фамилия твоя — Соколов… так вот, кто-то из одноклассников решает посмотреть в Интернете, какая фамилия что значит…

И ты узнаешь, что Ялова — это всего лишь корова без теленка. Бесплодная корова. И это «бесплодная корова» становится твоим прозвищем с четвертого по шестой класс. Иногда сокращаясь до «коровы», иногда даже до «бэ-ка». И от обиды и слез ты начинаешь сидеть дома, читать книжки и лопать чай с печеньем — пока и в самом деле не обретаешь фигуры «коровы»…

Второе, что было главным в жизни Оли Яловой (или Оли-Яло, как она себя мысленно называла), — это хоккей. Настоящий хоккей с шайбой. Женский. Ну или девичий — в секцию она пошла совершенно случайно, когда однажды ей вдруг приснился мерзавец Соколов, перед которым она почему-то стоит совершенно голая, — и красавчик Соколов (к тринадцати годам он стал высоким и уж совсем неприлично красивым мальчишкой) морщится, закрывает ладонью глаза и цедит сквозь зубы: «Корова…»

То ли время пришло, то ли хоккей был именно тем, что требовалось, но весь лишний жир стек с Оли за полгода, а через год — в четырнадцать — она была звездой юношеской сборной России.

И внезапно оказалось, что под пухлыми щеками и толстыми бедрами пряталась высокая (к пятнадцати Оля перегнала всех в классе, а тренер, оглядев ее, мрачно сказал: «В баскетбол не отпущу!»), крепкая (ситуация-то была шутейная, ну — дурацкий спор вышел… но Оля и сама не заметила, как уронила двух одноклассников — и те, сидя на полу, испуганно смотрели на нее и боялись встать) девушка (именно девушка, выходя из душа, Оля бросала на себя взгляд в зеркало — и улыбалась, потому что знала — никакой дурачок, чьего имени она и знать не хочет, при виде нее не зажмурится).

А третье, что было в жизни Оли главным, только должно было случиться. Засунув руки в карманы (был мороз, а перчатки надевать не хотелось), Оля шла мимо Олимпийского стадиона, за которым высились недостроенные минареты главной городской мечети, мимо небольшой православной церкви. Был ранний вечер, фонари горели вовсю, но народу на улицах было немного, несмотря на центр города. Отвыкла Москва от настоящих русских морозов, всего-то минус пятнадцать — а все разбегаются по домам или прячутся в машины…

Вот сейчас через улочку, в подземный переход, на другую сторону проспекта Мира. Там по переулку, где грохочут на путях трамваи, в высотный жилой дом с массивным стилобатом (три года запойного чтения книг не прошли даром, оставив в голове у Оли массу случайных слов и знаний). В этом доме жил мерзавец Соколов. Красавчик Соколов. Ее и только ее Олежка Соколов!

Они встречались уже полгода, но этого никто не знал. Ни в школе, ни в спортивной секции. И мама с бабушкой тоже не знали.

Как-то уж слишком долго Оля Ялова и Олег Соколов враждовали.

Но теперь… нет, не теперь… завтра Оля ничего скрывать уже не собиралась. Завтра они придут с Олегом в школу вместе.

Потому что сегодня она останется у него ночевать. Родители Олега в отъезде. Бабушка и мама уверены, что Оля после тренировки останется у подруги.

А она останется у Олега.

Они уже все решили. Раньше они только целовались… ну… в общем, тот вечер на последнем ряду в кино не считается, хоть Олег и дал волю рукам…

Теперь все будет серьезно. Им уже по пятнадцать лет, кому сказать, что еще не занимался сексом, — позор! Засмеют! Допустим, девчонки из команды не занимались, но у них просто времени и сил нет. А в школе сейчас столько занятий… Но вообще-то в пятнадцать лет девственников и девственниц практически нет.

Это Оля знала точно, потому что прочитала об этом в Интернете, а три года запойного чтения дают не только лишние знания, но и излишнюю веру в печатное слово.

Где-то в глубине души (которая сейчас, вероятно, пряталась в животе) у Оли бился маленький холодный страх. И даже сомнение.

Олежка ей нравился. И целоваться с ним было здорово. И обниматься. И… и хотелось большего. Она прекрасно знала, как все бывает… как должно быть… ну, Интернет же…

И в общем-то Оле этого хотелось.

Она только не могла понять — сейчас или потом? С Олегом или с кем-то другим?

Но она уже пообещала прийти. А Оля Ялова не любила нарушать свои обещания.

…Переулок встретил ее холодным ветром, дующим со стороны трех вокзалов, и неожиданной тьмой. Неожиданной, потому что горели фонари, светились окна жилых домов, вывески магазинов. Но их свет почему-то не разгонял тьму — крошечные огоньки зависли в ночи, яркие, но беспомощные, будто далекие звезды в небе.

Оля даже остановилась на миг. Оглянулась.

Ну что за чушь? Ей идти — три минуты. А если бежать — то одну. И у нее рост метр семьдесят пять, а мышцы — получше, чем у многих парней. Она в центре Москвы, времени — семь часов вечера, вокруг полно людей, возвращающихся домой.

Чего она боится?

Да она просто к Олегу идти боится!

Она не хозяйка своего слова. Наобещала — и испугалась, как маленькая девочка. А она взрослая женщина… почти уже взрослая… почти уже женщина…

Оля поправила вязаную шапочку с помпоном, перекинула через плечо поудобнее спортивную сумку (полотенце, чистые трусики и пачка женских прокладок — Оля подозревала, что завтра они ей понадобятся) и ускорила шаг.

…Младший лейтенант полиции Дмитрий Пастухов был не на службе. Он был даже не в форме, когда, подняв руку, ловил такси на углу Протопоповского и Астраханского переулков. Причины, почему в этот час Дима Пастухов был здесь, могли бы расстроить его жену, поэтому мы не будем вдаваться в детали. В защиту Димы можно сказать только то, что в руке у него был пакет, в котором лежала коробка конфет «Рафаэлло» и букет цветов из торгового автомата, купленные рядом, в дешевом супермаркете «Билла».

Цветы и конфеты Дима дарил жене не часто, раз-два в год. Что в данном случае, как ни странно, служит извиняющим фактором.

— Какие пятьсот? — темпераментно торговался Дима. — Да триста — красная цена!

— Ты на бензин цены знаешь? — так же темпераментно отвечал водитель-южанин из-за руля потрепанного «форда». Несмотря на очень нерусскую внешность, речь у него была чистой и интеллигентной. — Вызови официальное такси — никто дешевле не повезет!

— Я потому и ловлю частника, — пояснил Дима. Вообще-то он был морально готов на пятьсот рублей — ехать было не близко, но привычка требовала поторговаться.

— Четыреста, — решил южанин.

— А поехали, — сказал Дима и, перед тем как нырнуть в машину, окинул взглядом улицу. Просто так.

Девочка стояла шагах в пяти. Покачиваясь и глядя на Диму.

Вообще-то девчонка была высокой, фигуристой, в полумраке сошла бы и за взрослую женщину, но сейчас свет фонаря падал ей прямо на лицо — а лицо было совсем детским.

Девочка была без шапки, волосы растрепаны. Из глаз у нее катились слезы. Шея была окровавлена. Нейлоновая горнолыжная курточка была чистой, а вот на светло-голубых джинсах тоже проступали потеки крови.

Пастухов бросил пакет и букет на сиденье и кинулся к девочке. За спиной у него затейливо выматерился водитель, тоже увидавший девчонку.

— Что с тобой? — закричал Пастухов, хватая девочку за плечи. — Ты как? Где он?

Почему-то он не сомневался, что девочка сейчас покажет «где он», и он догонит этого козла, и задержит, и в процессе задержания, если повезет, что-нибудь ему сломает или отобьет.

Но девочка тихо спросила:

— Вы полицейский, да?

Пастухов, который толком не осознавал отсутствие на нем формы, кивнул:

— Да. Да, конечно! Где он?

— Увезите меня, мне холодно, — жалобно попросила девочка. — Увезите меня, пожалуйста.

Насильника рядом не было. Водитель выбрался из-за руля, достав откуда-то бейсбольную биту (как известно, в России почти никто не играет в бейсбол, но вот бит продается сопоставимо с США). Идущая по Астраханскому семейная парочка увидела девочку, Пастухова, водителя — и юркнула в супермаркет. А вот двигавшийся по Протопоповскому пацан с ранцем, напротив, — остановился и издал восхищенный возглас — так радостно, что Пастухов подумал о воспетой в Библии пользе телесных наказаний для воспитания детей.

— Тебе нельзя сейчас покидать место происшествия… — начал было Пастухов.

И осекся.

Он увидел, откуда текла кровь.

Два крошечных отверстия на шее девочки.

Два следа от укусов.

— Пошли, — решил он и потащил девочку к машине. Та не сопротивлялась, будто, приняв решение довериться ему, вовсе перестала о чем-то думать.

— Эй, в милицию ее надо… — сказал водитель. — Или в больницу… Эй, тут же Склиф рядом, сейчас…

— Я сам полиция! — Пастухов одной рукой достал из кармана «корочку» и сунул водителю под нос. — Никакого Склифа. Гони на Сокол.

— Зачем на Сокол? — поразился водитель.

— Там офис Ночного Дозора, — сказал Пастухов, укладывая девочку на сиденье и подсовывая ей под голову ее же сумку. Ноги девочки он положил себе на колени. С высоких «зимних» кроссовок закапал грязный тающий снег. А вот шея не кровоточила. Хорошо, что слюна вампира останавливает кровь после еды.

Плохо, что вампиры не всегда останавливаются вовремя.

— Какой еще Ночной Дозор? — удивился водитель. — Я в Москве двадцать лет живу, не помню такого.

«Ты и не будешь помнить», — подумал Пастухов. Но говорить это вслух не стал. В конце концов, он и сам, когда доводилось заходить к Иным, не был до конца уверен, что ему оставят память.

Лучше не зарекаться.

— Ты быстро вези, — посоветовал он. — Я штуку заплачу.

Водитель красочно объяснил, куда Пастухов должен будет поместить свою тысячу, и прибавил газа.

Девочка лежала, закрыв глаза. То ли впала в забытье, то ли была в шоке. Пастухов искоса глянул на водителя — тот не отрывал глаз от дороги. Тогда, чувствуя себя насильником и извращенцем, Пастухов осторожно раздвинул девочке ноги.

Джинсы в промежности были чистые, не испачканные. По крайней мере ее никто не насиловал.

Хотя, если уж говорить начистоту, с точки зрения Пастухова — сексуальное насилие было бы куда меньшим злом. Привычным.

### Глава 1

— Ты засиделся, — сказал Гесер.

— Где? — заинтересовался я.

— Не «где», а «на чем», — не отрывая взгляда от бумаг, сказал шеф. — На заднице.

Раз уж шеф начал грубить без повода — то он чем-то очень сильно озадачен. Не разозлен — тогда он предельно вежлив. Не испуган — тогда он печален и лиричен. А именно озадачен.

— Что случилось, Борис Игнатьевич? — спросил я.

— Антон Городецкий, — продолжил шеф, не поднимая глаз. — Десять лет в отделе обучения и образования — многовато, не находишь?

Я задумался.

Что-то мне этот разговор напоминал. Но что?

— Есть претензии? — спросил я. — Работаю вроде хорошо… от оперативной работы тоже не уклоняюсь…

— А также периодически спасаешь мир, воспитываешь дочь — Абсолютную волшебницу — и ладишь с женой — Великой волшебницей… — кисло сказал шеф.

— Еще терплю шефа — Великого, — в тон ответил я.

Гесер соизволил поднять глаза. Кивнул.

— Да. Терпишь. И будешь терпеть. Итак, Антон Городецкий. В городе орудуют незарегистрированные вампиры. За неделю — семь нападений.

— Ого, — сказал я. — Каждый день жрут, мрази… А что наши оперативники?

Гесер меня будто и не слушал. Перебирал бумаги.

— Первая жертва… Александр Погорельский. Двадцать три года. Продавец в бутике… не женат… бла-бла-бла… напали средь белого дня в районе Таганки. Вторая жертва — на следующий день. Николай Рё. Сорок семь лет. Инженер. Район Преображении. Третья — Татьяна Ильина. Девятнадцать лет. Студентка МГУ. Район Чертаново. Четвертая — Оксана Шемякина, пятьдесят два года. Уборщица. Район Митино. Пятая — Нина Лисицына, школьница, десять лет…

— Вот мразь… — вырвалось у меня.

— Средь бела дня, район Матвеевский.

— На женщин перешел, — сказал я. — Распробовал. Теперь стал с возрастом экспериментировать…

— Шестая жертва — Геннадий Ардов. Шестьдесят. Пенсионер.

— Пара, что ли? — предположил я.

— Седьмая, на данный момент — последняя. Оля Ялова, школьница, пятнадцать. Кстати, скажи спасибо своему знакомому, Дмитрию Пастухову. Он ее обнаружил и доставил к нам по горячим следам… что было очень полезно.

Гесер собрал все бумаги, подбил ладонью края, сложил их в папку.

— Кто-то из жертв выжил? — спросил я с надеждой.

— Да. — Гесер секунду помедлил, глядя мне в глаза. — Все выжили.

— Как все? — Я даже растерялся. — А… но тогда… обращения?

— Нет. На них просто покормились. Немного. Последнюю девочку довольно сильно высосали, врач говорит о потере не менее литра крови. Но там все понятно — девочка шла к своему парню… и, видимо, у них намечался первый… э… коитус.

Как ни странно, но, говоря это, Гесер смутился. Впрочем, его смущение показал и использованный вместо слова «секс» медицинский термин.

— Понятно, — кивнул я. — Девчонка была вся в эндорфинах и половых гормонах. Вампир, какого бы пола он ни был, опьянел. Это еще повезло, что оторвался вообще… Я все понял, шеф. Сейчас я подберу команду и отправлю…

— Это твоя работа. — Гесер толкнул папку через стол. — Охотиться на этого вампира… или вампиров будешь ты.

— Почему? — поразился я.

— Потому что он или они так хотят.

— Они выдвинули какие-то требования? Что-то передали через жертв?

На лице Гесера появилась ехидная улыбка.

— Можно, конечно, сказать, что передали… Бери дело и иди. Кровь, если решишь работать классически, получишь на складе. Да… и позвони мне, когда до тебя дойдет.

— И вы мне что-то скажете умное, — мрачно сказал я, вставая и беря папку.

— Нет, я просто поспорил с Ольгой, сколько тебе времени потребуется, чтобы понять, Антон Городецкий. Она говорит про час, я — про четверть часа. Видишь, как я в тебя верю?

Из кабинета Гесера я вышел не попрощавшись.

А позвонил ему через полчаса, бегло просмотрев все документы, потом разложив их на столе и некоторое время вглядываясь в строки.

— Ну? — спросил Гесер.

— Александр. Николай. Татьяна. Оксана. Нина. Геннадий. Ольга. Следующую жертву звали бы, к примеру, Роман. Или Римма.

— Все-таки я был ближе к истине, — самодовольно сказал Гесер. — Полчаса.

— Интересно, как они собираются обойтись с «и кратким»? — спросил я.

— Они?

— Уверен. Их двое, парень и девушка.

— Вероятно, ты прав, — согласился Гесер. — Что до имени… В Москве немало иностранцев с необычными именами. Но знаешь, лучше бы нам не доводить дело даже до «цэ».

Я помолчал. Гесер не прерывал связь.

Я — тоже.

— Что хочешь спросить? — раздался наконец голос Гесера.

— Ту вампиршу… пятнадцать лет назад… которая нападала на мальчика Егора… Ее точно казнили?

— Ее упокоили, — холодно сказал Гесер. — Да. Стопроцентно. Наверняка. Я сам проверил.

— Когда?

— Сегодня утром.

Вот теперь Гесер прервал связь. Значит, сказал мне все.

Все, что мне требовалось знать, конечно. А не все, что могло понадобиться, или все, что он сам знал.

Великие никогда не говорят все до конца.

И я тоже этому научился. Я тоже не сказал Гесеру все.

Госпиталь у нас размещался в полуподвале, на том же уровне, где и гостевые комнаты. Ниже были хранилища, тюремные камеры, прочие помещения повышенной опасности, требующие охраны.

Госпиталь никто и никогда специально не охраняет. Во-первых, он обычно пустует. Если кто-то из дозорных получает раны — целитель вылечит их за два-три часа. Если же не вылечит — то пациент скорее всего уже мертв.

Ну и во-вторых, любой целитель — это еще и очень квалифицированный убийца. Ведь стоит применить целительное заклинание «наоборот» — и результат будет фатален. Наших врачей защищать не надо, они сами кого угодно защитят. Как там говорил драчливый пьяный доктор в старой советской комедии? «Я врач! Я сломаю, я и вылечу!»

Однако сейчас, когда в госпитале был пациент, к тому же человек, пострадавший от Темного, у входа посадили охранника. Аркадий, недавно начавший работать в Дозоре, раньше был школьным учителем. В полном соответствии с ожиданиями окружающих он утверждал, что охотиться на упырей — куда легче, чем вести физику в десятом классе. Я его, конечно, знал — как и всех, обучавшихся в Ночном Дозоре за последние годы. Он меня — тем более.

Но у входа в госпитальный комплекс я, как положено, остановился. В соответствии с какими-то своими представлениями о подобающей форме для охранника Аркадий был в строгом синем костюме (что в принципе логично), но при этом еще и встал из-за стола (к счастью для охраны, паранойя у нас не достигла той степени, чтобы заставлять охранников стоять с заклинаниями на изготовку), осмотрел меня в обычном мире и Сумраке и только после этого открыл дверь.

Все по инструкции. Я бы тоже так себя вел еще лет пять назад.

— Кто там с девочкой? — спросил я.

— Иван. Как обычно.

Иван мне нравился. Был он не просто целитель, а целитель-врач. Вообще-то у Иных человеческая специальность и магическое призвание совпадают редко, например, военные почти никогда не становятся боевыми магами. Но вот целители, как я по своей жене знаю, большей частью — врачи.

А врач он был хороший. Начинал еще земским врачом в конце девятнадцатого века. Работал где-то в Смоленской губернии. Там и был инициирован, стал Светлым, но с профессией врача не расстался. Был и в смоленском Дозоре, и в пермском, и в магаданском — жизнь его помотала. После Второй мировой даже осел в Австрии и там прожил десять лет — тоже работая врачом, потом жил в Заире, Новой Зеландии и Канаде. Потом вернулся в Россию и пошел в московский Дозор.

В общем, и жизненного опыта, и врачебного у него было хоть отбавляй. Да и выглядел он так, как положено врачу, — плотный, лет сорока пяти — пятидесяти на вид, седоватый, с короткой бородкой, в строгих очках, непременно в белом халате (в сумеречном образе — тоже) и со стетоскопом на груди. При виде его дети радостно кричали «Айболит!», а взрослые начинали честно выкладывать свой анамнез.

Единственное, чего он не любил, — это обращения по имени-отчеству. То ли за рубежом привык откликаться на «Иван», то ли была еще какая-то причина.

— Рад видеть, Антон. — Целитель встретил меня у входа в палату, выйдя из своего кабинета. — Тебе поручили?

— Да, Иван. — Я мимолетно подумал, что наш разговор какой-то очень формальный, будто сцена из дурного романа или паршивого сериала. Вот еще надо спросить, как чувствует себя девочка… — Как себя чувствует девочка?

— Уже неплохо. — Иван вздохнул. — Пошли, чаю выпьем, что ли? Она пока спит.

Я глянул сквозь стеклянную дверь. Девочка и впрямь лежала под одеялом, закрыв глаза. То ли спала, то ли делала вид. Проверять, даже незаметно для нее, магически, мне показалось неправильным.

— Давай, — сказал я.

Чай Иван пить любил, причем самый банальный: черный с сахаром, лишь иногда с ломтиком лимона. Но чай этот был неизменно вкусен, каких-то необычных незнакомых сортов, но при этом без травок, которые так часто любят сыпать в чай пожилые люди.

— Я однажды встречал человека, который кидал в чай лепестки герани, — сказал Иван, наливая заварку. Он не читал моих мыслей, он просто был достаточно стар и опытен, чтобы понять, о чем я думаю. — Гадость была жуткая. К тому же эти лепестки его медленно отравляли.

— И чем кончилось? — спросил я.

— Умер, — пожал плечами целитель. — Машина сбила. Ты хотел расспросить про девочку?

— Да. Как она?

— Уже все в порядке. Ситуация была не критическая, доставили вовремя. Девушка молодая, крепкая. Поэтому я не стал переливать кровь. Усилил гемопоэз, поставил капельницу с глюкозой, провел успокоительное заклинание и дал валерьянку с пустырником.

— Зачем и то, и другое?

— Ну, она сильно была напугана. — Иван позволил себе улыбнуться. — К твоему сведению, большинство людей, на которых кормится вампир, пугаются… Основная опасность была в большой кровопотери, шоке и морозе. Она могла потерять сознание, упасть где-нибудь в темной подворотне и замерзнуть насмерть. Хорошо, что вышла к людям. Хорошо, что ее привезли к нам — меньше работы по зачистке. А так — здоровая крепкая девочка.

— Полицая не обижайте, — попросил я. — Это наш полицай. Хороший!

— Я знаю. Водителю память подтер.

— Водителю можно…

Пару минут мы просто гоняли чаи. Потом Иван спросил:

— Что тебя тревожит? Банальность же. Вампир с катушки слетел. Но хоть не убивает никого…

— Там есть одна странность, — уклончиво сказал я. — Если без деталей — у меня есть основания полагать, что это один знакомый мне вампир.

Иван нахмурился.

Потом спросил:

— Это… Константин Савушкин?

Я вздрогнул.

Ну да. Конечно. История с той вампиршей и случилась давно, и шума особо не наделала. Светлана, Высшая, затмила собой парочку незадачливых вампиров и едва не сожранного ими пацана.

А вот про Костю, ставшего Высшим и едва не обратившего в Иных всех людей в мире, знал каждый Иной.

— Нет, Иван. Костя погиб. Сгорел. Совсем другая история, другой вампир… вампирша. Скажи, ты не сталкивался с тем, чтобы вампиры оживали?

— Они и так ожившие мертвецы, — спокойно сказал целитель.

— Ну да. В какой-то мере. Но вот чтобы упокоили вампира — а он ожил?

Иван задумался.

— Кажется, что-то слышал, — неохотно признал он. — Поспрашивай в архиве, быть может, в прошлом что-то случалось… Кстати, о прошлом. Я тут один сериальчик посмотрел, про коллегу своего. Про Мишку.

— Какого Мишку? — спросил я.

— Ну про Булгакова же! — сказал Иван таким тоном, что стало понятно — он говорит о человеке, знакомством с которым очень гордится.

А я и не знал, что Иван был близок со знаменитым писателем. Может, он причастен к тому, что Булгаков начал писать всяческую мистику и фантастику?

— Похож?

— Есть что-то, — к моему удивлению сказал Иван. — Занятно сняли, никогда такого от бриттов не ожидал! Молодой паренек играл, начинающий, наверное, но очень старался. С таким удовольствием Мишку вспомнил! А вот другой сериал глянул…

Ему хотелось поговорить — и не о вампирах. На работе он явно скучал.

Конечно, есть всякого рода иные болезни — от сумеречной ангины (и не надо смеяться, там правда очень холодно!) и до постзаклинательной депрессии (связана с резким перепадом магической энергии у Иного).

И еще есть обычные, человеческие болезни, которые он тоже лечил.

Но все-таки целителю второго уровня в нашем офисе не так уж и много работы. А по доброй воле врачей навещают редко.

— Извини, пойду я, девочку навешу, — сказал я, вставая. — Спасибо за чай… Так что, можно отпускать?

— Конечно, — кивнул Иван. — Если хочешь, я сам почищу ей память.

Это было дружеское предложение. Шикарное. Стирать память, да еще молоденькой девчонке, — очень стыдно. Даже ради ее же блага. Ведь, по сути, такой чисткой мы что-то убиваем в человеке.

— Спасибо, Иван, — кивнул я. — Но я, наверное, сам. Не буду перекладывать…

Он кивнул.

Он тоже все понимал.

Оставив Ивана в кабинете (Или как это у врачей называется? Приемная? Ординаторская?), я пошел в палату.

Девочка Оля Ялова уже не спала. Сидела по-турецки на кровати и смотрела на дверь, будто ожидая, кто войдет. Выглядело это так похоже на предвиденье, что я насторожился и посмотрел на ее ауру.

Нет. Увы, но нет! Человек. Ни малейшего потенциала Иной.

— Здравствуй, Оля, — сказал я, придвигая стул и садясь перед ней.

— Здравствуйте, — вежливо сказала она. Чувствовалось, что она напряжена, но старается выглядеть как можно спокойнее.

В принципе ничто не выглядит более умиротворяюще, чем юная девушка, одетая в пижаму чуть большего размера, чем требуется.

Так, повторим-ка еще раз мысленно, что ей пятнадцать лет…

— Я Друг, — сказал я. — Тебе совершенно не о чем беспокоиться. Через полчаса я посажу тебя в такси и отправлю домой.

— А я и не беспокоюсь, — сказала девушка, расслабляясь. Была она от силы на год старше Надюшки, но это был тот самый год, который превращает ребенка во взрослого.

Ну ладно, не во взрослого. В не-ребенка.

— Ты что-нибудь помнишь о вчерашнем вечере? — спросил я.

Девушка подумала. Потом кивнула.

— Да. Я шла… — пауза была едва заметна, — в гости. И вдруг услышала… какой-то звук. Будто песня… — У нее слегка затуманились глаза. — Я пошла… там узенький переулок, с одной стороны какой-то магазин, с другой огороженный двор… там стоял… стояла…

— Девушка? — предположил я.

Обычно оставшаяся в живых жертва вампира помнит само нападение, но совершенно не запоминает хищника. Даже пол. Это что-то вроде защитного механизма, выработанного кровососами за тысячи лет охоты на людей.

Но в случае с Олей был нюанс — вампир (вампирша, если я прав) кормился слишком долго. В таком состоянии вампиры пьянеют и плохо контролируют себя.

Девочка помедлила и кивнула.

— Да. Девушка… Лица не помню. Молодая, кажется. Волосы темные, короткие. Я к ней подошла, как во сне. Она махнула рукой, и я сняла шарф. Тогда она, — Оля сглотнула, — она оказалась рядом. Как-то сразу. И…

Она молчала. Но я не останавливал, мне хотелось узнать детали.

Дьявол — он в деталях, как известно.

— Она укусила меня в шею и стала пить мою кровь, — сказала Оля. — Долго. Она так подергивалась, стонала… и… — Девушка запнулась на миг. — И лапала меня за грудь. Не как парень… но еще противнее. Мы однажды на сборах с подружкой дурачились… ну, даже было немножко приятно. Я не лесби, не думайте. Мы дурачились. А тут была какая-то мерзость. Она не женщина и не мужчина. Она не человек вообще, вампир…

Девочка-девушка Оля очень серьезно посмотрела мне в глаза.

— Она мертвая, да?

— Мертвая, — кивнул я. — Это такая особенная смерть… не окончательная. Не переживай, ты не превратишься в вампира.

— Доктор сказал вчера, — кивнула Оля. — А теперь вы заставите меня все забыть?

Я не стал врать. Кивнул.

— Наверное, я могла бы попросить вас оставить мне память, — задумчиво сказала Оля. — Но… но я не стану. Во-первых, вряд ли вы согласитесь. А во-вторых — я не хочу этого помнить. Я не хочу знать, что на свете есть вампиры.

— Есть еще и те, кто их ловит, — сказал я.

— Это хорошо, — кивнула девушка. — Но все равно я не хочу это помнить. Я же не могу стать одной из вас?

Я покачал головой.

— Тогда пусть я все забуду, — решила девушка. — Пусть думаю, что провела время… у подруги. Да, еще…

У нее была какая-то потрясающая откровенность. Такую иногда видишь в поезде, когда напиваются в хлам совершенно незнакомые люди, сведенные на день-два вместе дорогой и знающие, что никогда больше не увидятся. Еще так откровенны бывают люди, знающие, что жить им осталось совсем недолго.

Но, собственно говоря, так ведь оно и было. Нынешняя Оля Ялова исчезнет навсегда, ведь двенадцать часов ее жизни окажутся стерты. Появится новая Оля. Версия ЕЕ Улучшенная, с вычищенными ошибками.

— Я шла к парню, — продолжала Оля. — У нас должен был быть секс. Первый раз. Он вышел меня встречать. И встретил. И когда я пошла к вампирше, он шел следом и спрашивал, чего я, куда я иду… А потом… когда ее увидел… Она улыбнулась Олежке, и у нее клыки блеснули. Тогда он повернулся. И убежал.

Я молчал.

Хорошо, что девочка сказала про парня. Значит…

— У него не забудьте стереть память, — продолжала девушка. — И пусть забудет, что у нас была любовь. И я тоже хочу это забыть.

— Ты не слишком сурова? — спросил я.

— Он убежал. Понимаете? Бросил меня! Отдал чудовищу!

— Оля! — Я взял ее за руку, надеясь, что жест выглядит дружеским или отеческим, а не заигрыванием. — Зов вампира, так же как его взгляд или запах, действуют на любого человека, даже самого сильного. Ты не могла не прийти. Твой друг не мог не убежать. Она велела — и он убежал. Я не думаю, если честно, что это любовь всей твоей жизни, но не будь к парню слишком сурова.

Девушка подумала с минуту. Вздохнула, но, кажется, с облегчением.

— Хорошо. Тогда пусть он думает, что испугался толпы хулиганов. И я пусть тоже так думаю. Что мы убежали, но в разные стороны. Пусть ему все-таки будет стыдно, и я на него немножко обижусь. Ну, так… на неделю-другую…

— Какие же вы, женщины, коварные существа! — не выдержал я. — Коварнее любого вампира!

И Оля наконец-то расслабилась, улыбнулась широко и искренне.

— Да! Мы такие!

— Тогда спи, — сказал я.

И она, конечно, уснула.

Олю, мирно посапывающую на кровати, я препоручил заботам Ивана. Пусть приводит ее в порядок, переодевает, усаживает в такси, отправляет домой. Он доктор, в конце концов. Про юношу Олега, к которому Оля шла на свидание, я тоже ему рассказал — полномочий Иного четвертого уровня хватит на то, чтобы отправить к парню патруль для зачистки памяти.

А я пошел в архив.

Огромная часть наших документов и накопленных Дозором сведений переведена в электронную форму. Конечно, она доступна только во внутренней компьютерной сети, никакого доступа в Интернет нет и в помине.

Куда большая часть документов и сведений остается в бумажной форме.

А также папирусной, пергаментной и даже чуть-чуть в глиняной.

Гесер когда-то говорил, что это связано с безопасностью — куда проще наложить защитные заклинания на материальный носитель, чем на… Как сказать-то? На гигабайты и терабайты информации? Но мне кажется, что он лукавит.

Большую часть этой информации в электронный вид просто не перевести. Или же неимоверно сложно.

Вот, к примеру, ведьмовская книга заклинаний. Написана детской кровью на страницах из кожи девственниц. Гадкая вещь, не спорю. Но врага надо знать…

Детскую кровь, как мы выяснили, можно заменить кровью стариков. Или взрослых людей. Или свиной кровью. Никакой разницы.

А вот если написать заклинания кровью Иного — они перестанут работать при прочтении. И если собачьей или коровьей кровью — тоже.

Но куриная и кошачья годятся!

При этом кожа девственниц — вообще не обязательна, ее можно заменять на любую кожу, любой пергамент и даже любую бумагу. Хоть на туалетную или наждачную. У ведьм так много рецептов с кровью, кожей, слезами и фрагментами тел девственниц только потому, что большинство ведьм — старые страхолюдины. Омолаживающие заклинания у них не работают, только маскировочные. Поэтому ведьмы и ненавидят молодых красивых девушек и делают им гадости при каждом удобном случае. Комплексы…

Но кровь действительно нужна. Как и почему — ученые так и не выяснили до конца. Но копировать такую книгу заклинаний на компьютер бессмысленно, она работать не станет. Заклинаниям из нее не научишься!

Или рецепты целителей. Светлая магия, никаких ужасов… как правило. Но берем, к примеру, популярный рецепт эликсира от мигреней — и обнаруживаем, что пять ингредиентов из семи не записаны, а обозначены запахами! То есть надо понюхать указанные страницы в сборнике рецептов!

И — да, вы совершенно правы — если вместо запаха написать «ваниль», «каштановый мед» и «ржаной хлеб» — эликсир не сработает.

Составляя его, целитель должен понюхать ингредиенты. Даже «толченый мел», который ничем особенным не пахнет. Даже «родниковую воду», которая совсем уж запаха не имеет!

…Тут ученые, кстати, почти единодушны — запахи активируют у Иного гиппокамп, кору височных областей — и это каким-то образом влияет на заклинание.

Но каким?

А что говорить о магических предметах? Или о методиках, которые требуют тактильного контакта? Описать, конечно, можно. Но ценность описания будет очень условной.

Так что в компьютере (а я, конечно, начал с этого) в электронной базе данных оказалась лишь короткая информационная строка:

«ВАМПИРЫ, ОЖИВЛЕНИЕ (некорректное, правильно — ПОВТОРНАЯ ПСЕВДОВИТАЛИЗАЦИЯ) — процесс восстановления псевдожизнедеятельности вампиров после окончательного развеивания (см.), конечного упокоения (см.) или полного физического уничтожения. Описано Чаба Орош (Ч. Орош, 1732–1867), индекс 097635249843, Аманда Ранди Гру Касперсен (А.Р.Г. Касперсен, р. 1881), индекс 325768653166».

С этой распечаткой я и спустился на минус шестой этаж, где после поста охраны (посерьезнее, чем охрана лазарета, двое Иных) меня наконец-то впустили в помещение архива.

Элен Киллоран была ирландкой — случай для московского Ночного Дозора редкий. У нас, конечно, полным-полно выходцев со всех республик бывшего Советского Союза. Поляк есть. Кореец.

Стажеры по обмену опытом вообще бывают отовсюду. Но они ненадолго приезжают, на год-два.

Когда-то, лет десять назад, приехала в Москву и Киллоран. Черноволосая, неторопливая, пунктуальная, застенчивая, непьющая — в общем, совершенно не похожая на ирландок, как их представляет массовая культура. Она была Иная пятого уровня, что ее ничуть не смущало и не волновало. Ее страстью была древность. Не будь она Иной — все равно проводила бы всю жизнь в архивах, магия стала для нее лишь изюминкой в пироге из старых документов и артефактов.

Элен Киллоран обожала систематизировать. И Москва стала для нее раем, давно уже недостижимым в Европе.

Нет, у нас хорошие архивы. Там ничего не пропадает. Там все надежно лежит.

Столетиями.

Я смутно помнил, что до Киллоран архивом заведовал веселый общительный мужчина, у которого был один недостаток — он ничего не мог найти. Разве что случайно. Атак — большее, на что мог рассчитывать посетитель, это открытая дверь и мощный фонарик, потому что проводка барахлила и в любой момент можно было остаться посреди огромного зала в полной темноте.

Элен за год навела в архиве порядок — точнее, то, что мы готовы были признать порядком. Потом она каталогизировала и классифицировала все, включая неразобранные материалы — таких оказалось девяносто процентов. После чего сообщила Гесеру, что работы здесь на сорок-пятьдесят лет, поэтому она примет российское гражданство и заключит контракт с Ночным Дозором. Гесер вытаращил на нее глаза, сказал, что в качестве бонуса Дозор купит ей квартиру рядом с офисом. Элен смутилась и сказала, что ничего покупать не надо, достаточно оплачивать аренду. Гесер резонно объяснил, что за полвека стоимость аренды составит несколько квартир, после чего приставил меня к Элен — помочь ей в прохождении бюрократических препон.

Как по мне — так надо было Элен на все формальности наплевать. И на гражданство, и на квартиру. Она все равно в нашем архиве практически жила, выбираясь раз-два в неделю — при архиве предусмотрительно была жилая комнатушка с санузлом. Но я честно помог ей справиться с московской бюрократией, после чего мы стали приятелями (в той мере, в какой можно было быть приятелем Элен, если ты не древний манускрипт).

Открыв дверь архива, я вошел в огромный темный зал, уставленный стеллажами от пола до высоченного потолка. Таких залов в подвале было несколько десятков, но Элен всегда работала в первом, наверное, даже ей было здесь одиноко. Покашляв, чтобы как-то обозначить свое появление, я двинулся сквозь полутьму к ослепительному конусу света в центре зала. Элен сидела за столом, на котором высилась огромная картонная коробка из-под телевизора «Горизонт-112», и перебирала сложенные в коробку тоненькие школьные тетрадки. Над головой архивариуса горела одна-единственная мощная лампа в металлическом абажуре. На Элен были затертые джинсы и теплая вязаная кофта — отопление не могло согреть огромный подвал.

Моему появлению Элен искренне обрадовалась. Мне был предложен чай (от которого я вежливо отказался, что, впрочем, не помогло) и любая необходимая помощь. В качестве ответной любезности я побеседовал с Элен о творчестве Констебля и Тернера (моим вкладом в мини-лекцию было внимательное слушание и поддакивание) и выпил полкружки чая.

Мысленно я сделал себе заметку — надо организовать среди сотрудников дежурство по архиву и лазарету. Пусть периодически заходят с вопросами и делами к тем нашим сотрудникам, что закопались в своих берлогах. Кроме доктора и архивариуса, наверняка есть еще кто-то. Ученые в научном отделе. Оружейники… хотя нет, вот к ним заходят часто и охотно. А у Киллоран я и сам невесть сколько времени не был, как бы не год или больше…

Надо, надо направлять молодежь к нашим затворникам. И им веселее будет, и начинающим Иным — польза.

— Зачем такая редкая информация, Антон? — спросила Элен, проглядывая мой запрос. Тут же спохватилась: — Если это не секрет, конечно.

Мой уровень и положение в Дозоре позволяли мне в принципе запрашивать любую информацию без всяких объяснений. Но ничего плохого в том, чтобы посоветоваться с Элен, я не видел.

— Произошла серия нападений вампира на людей, — сказал я. — Жертвы все живы.

— А сколько их?

— Семь, — сказал я. И повторил: — Все живы.

Элен приподняла бровь, глядя на меня.

— Александр Погорельский, — начал перечислять я. — Николай Ре. Татьяна Ильина. Оксана Шемякина. Нина Лисицына. Геннадий Ардов. Оля Ялова.

— Ты назвал имена и фамилии, — задумчиво сказала Элен. — Ты не назвал возраст, род занятий, обстоятельства нападения. Это первая странность. Среди жертв — мужчины и женщины, хотя обычно кровососы гендерно специализируются… в вампиризме очень много сексуального. Это вторая странность. Все жертвы живы, значит, вампир хорошо контролирует себя. Но в таком случае, как Дозору стало известно о нападениях? Нет ничего сложного в том, чтобы скрыть преступление, если жертва жива! Просто стереть память, а недомоганию человек придумает какое-то объяснение… грипп… И это третья странность.

Я кивнул. Я искренне наслаждался беседой.

Конечно, Элен не оперативник и никогда им не была.

Но я ведь уже сказал, что ей нравится систематизировать?

— И четвертая странность — зачем ты все рассказал мне, — закончила Элен. — Видимо, хочешь либо подтверждения своим догадкам, либо моего совета… что странно, конечно… О нет! Есть еще и пятая странность. С какой стати ты, Высший маг, занимающийся обучением начинающих Иных, вообще занялся этим делом?

— Браво! — сказал я.

— Версия первая, — продолжала Элен. — Ты решил… или Гесер решил… что я засиделась в архиве. Тебя самого когда-то вытащили из компьютерного центра и отправили патрулировать улицы. Мне не нравится эта версия, я очень люблю ваш архив!

— Элен, — я прижал руку к груди, — клянусь, что не собираюсь вытаскивать тебя из уютного архива на шумные московские улицы!

— Тогда вторая версия. Ты ждешь совета. — Элен достала из кармана джинсов потертую записную книжку и огрызок карандаша. Быстро записала что-то на чистую страницу.

Потом кивнула.

— Ага. Ты не зря назвал мне имена. Александр-Николай-Татьяна-Оксана-Нина-Геннадий-Ольга. Берем первые буквы. А-Н-Т-О-Н-Г-О… Антон Городецкий. Вампир намекал, что ему нужен ты. Вампир лишь нападал, но не убивал, потому что ему было нужно, чтобы о преступлениях узнали в Дозоре. Вампиру было плевать, кого кусать — маленькую девочку или пенсионера, лишь бы буковки совпали. Очевидно, все это понял и Гесер — потому и поручил тебе расследование. Этот вампир — это из твоего прошлого вампир… так?

— Все так, — сказал я. — Только не вампир, вампирша.

— Кто-то запомнил? — удивилась Элен.

— Последняя жертва, Оля. Вампирша на ней насосалась до безобразия, память не затерла. Но дело даже не в этом.

Несколько секунд Элен молчала. Потом вновь посмотрела в блокнот.

— Ну да, — сказала она. — Конечно. Погорельский, Ре, Ильина, Шемякина, Лисицына, Ардов, Ялова. П-Р-И-Ш-Л-А-Я. Пришлая.

— Или «Пришла я».

— Или так, — кивнула Элен, разглядывая блокнот. — Все равно — тетка… Интересно. Что ж она собиралась написать… этими укусами… А Гесер заметил?

— Кто ж его знает? Вряд ли шеф глупее меня.

— Но что тебе от меня нужно, вот загадка, — пробормотала Элен. Совершенно беззастенчиво стала грызть ноготь. — Материалы я тебе и так все найду. Совет? Ну, приятно, если так…

— Совет, — подтвердил я. — У тебя склад ума такой… своеобразный. Если ты в этом бардаке навела порядок, то и в этих данных сумеешь.

— Это какая-то вампирша из твоего прошлого, — сказала Элен. — Судя по запрошенной информации — ты ее упокоил… но предполагаешь, что она вернулась.

— Не я упокоил. Инквизиция. Но ее действительно упокоили, Гесер проверил.

— Я найду все документы, — пробормотала Элен. — Но вот чем еще помочь… ты же не дурак, ты сам все заметил.

— Подумай, Элен, — попросил я. — Я эту историю не хочу выносить на публичное обсуждение…

— Да что тут думать? — Элен закрыла блокнот. — Все, что можно, ты из этих ФИО уже получил… ведь получил? Из всего?

Мы уставились друг на друга.

Потом Элен усмехнулась.

— Ты! Русский человек! У вас, русских, есть уникальная вещь — отчество. И ты не подумал, что если имя и фамилия что-то значат, то надо проверить и…

Я уже ее не слушал. Я закрыл глаза и вспоминал. В молодости, готовясь к экзаменам, я был уверен, что у меня плохая память. Но способности Иного — они творят чудеса…

— Александр Зиновьевич. Николай Алексеевич. Татьяна Тимофеевна. Оксана Владимировна. Нина Олеговна. Геннадий Евгеньевич. Ольга Игоревна.

— 3-А-Т-В-О-Е-И, — произнесла Элен то, что я понял уже и сам. И что боялся услышать.

— Пришла я… — произнес я послание, составленное из первых букв фамилий.

— За твоей… — сочувственно продолжила Элен. — Как я понимаю, в русском языке нет отчеств на «и краткое»?

— Антон Го… — закончил я. — Вот же мразь дохлая… За моей женой? За моей дочерью?

— Успокойся, — миролюбиво сказала Элен. — Как насчет «за твоей жизнью»? Или «за твоей кровью»? Или «за твоей головой»?

Зачастившее было сердце стало биться спокойнее.

— Да. Так гораздо лучше, — сказал я. — Спасибо, Элен, ты и впрямь увидела то, что я проглядел.

— Это потому, что я не русская и смотрю со стороны, — наставительно сказала ирландка. — Антон, ты же Высший Иной. И жена твоя — тоже. А дочь — Абсолютная. Что может против вас одна вампирша? Даже если она ожила? Даже если она стала Высшей?

Я не ответил. Все было так… вот только неприкрытая дерзость нападений, этот открыто брошенный вызов — он словно вопил «не все так просто».

— Не все так просто, — сказал я.

— Посиди, Антон, — вздохнула Элен. Взяла мою распечатку, из ящика стола достала огромный фонарь. — Пошла я за твоими документами.

— Почему ты ходишь по архиву с фонарем? — спросил я.

— Некоторые документы не любят света, — ответила Элен. — Они могут испугаться и исчезнуть на несколько дней… или лет.

Она сделала шаг из конуса света в темноту и пропала. Через миг ее голос донесся до меня уже издалека — она шла по залу, не зажигая фонаря.

— А еще в темноте здесь не так страшно, Антон! Многого не видно…

### Глава 2

Рано утром, в четверть восьмого, я стоял на кухне и взбивал вилкой омлет в старой эмалированной кастрюльке. Опыт, приобретенный еще давным-давно, в маленькой однокомнатной квартире, позволял это делать практически беззвучно, я лишь один раз брякнул вилкой о дно кастрюльки.

Взбивая омлет, я пытался вспомнить, откуда у нас эта кастрюлька с облупившейся кое-где эмалью и жизнерадостными желтыми утятами на боку. Это ведь не Светланино приданое. Я в этой кастрюльке готовил еще в студенчестве. И она была не новая, мне ее мама дала, когда снимал первую квартиру…

Да ей же лет пятьдесят как минимум… А то и больше. Эта кастрюлька помнит СССР и товарища Брежнева. Я, можно сказать, не помню, а она — вполне. А может, и Хрущева? И Карибский кризис? И Великую Отечественную…

Нет, это я загибаю. Не может быть.

Однако удержаться было уже невозможно! Я посмотрел на кастрюльку сквозь Сумрак. Содержимое укоризненно отсвечивало желтоватыми отблесками, напоминая, что и яйца, и молоко — продукты животного происхождения. Ну, извините, невылупившиеся цыплята и обделенные молоком телята, мы, люди, — хищники…

Я отвлекся от ауры пищи и попытался прочесть ауру кастрюльки. Это штука сложная, пожалуй, Иному второго-третьего уровня в принципе недоступная…

У меня получилось. Недостаток опыта я скомпенсировал силой, бухнув в память металла столько энергии, сколько когда-то тратил за неделю.

Из этой кастрюльки ели. Много и вкусно, как говорится. В ней почему-то (из-за веселенького утенка на эмали?) много готовили детям. В том числе и мне.

А сделали ее не в годы войны, конечно, но в самом начале пятидесятых. И в переплавленном металле было железо разбитых танков, там до сих пор полыхало что-то черно-оранжевое, дымное, ревело и тряслось, плавилось и стонало…

Как хорошо, что ауру вещей не видят не только люди, но и большинство Иных…

— Папа?

Я поднял глаза. Надя стояла в дверях кухни, с любопытством смотрела на меня. Судя по школьной форме (она учится в лицее, там с этим строго), она собиралась на занятие.

— Что, доча? — спросил я. Попытался размешивать омлет дальше, но вилка почему-то не двигалась.

— Ты что делаешь? Так полыхнуло, я думала, ты портал открываешь.

— Я готовлю омлет, — сказал я.

Надя демонстративно втянула носом воздух.

— По-моему, ты его уже приготовил. И он подгорел.

Я посмотрел в кастрюльку.

— Да, есть немного.

Несколько мгновений дочь улыбалась, глядя на меня. Потом посерьезнела:

— Папа, что-то случилось?

— Нет. Хотел прочитать историю кастрюльки. Переборщил с силой.

— А так — все в порядке?

Я вздохнул. Пытаться что-то скрыть от Нади было бесполезно. Лет с семи, пожалуй.

— Ну, не совсем. Я волнуюсь из-за этой вампирши… Постой, ты куда собралась?

— В школу. Ну, я пошла, да?

— Мама еще в душе! Подожди!

Надя занервничала.

— Ну, пап! Мне пройти три двора! Мне пятнадцать лет!

— Не три, а четыре. Не пятнадцать, а четырнадцать с небольшим.

— Я округляю!

— Не в ту сторону.

Надя топнула ногой.

— Пап! Ну, прекрати! Я — Абсолютная…

— Абсолютная кто? — поинтересовался я.

— Волшебница, — буркнула Надя. Разумеется, она понимала, что этот спор ей не выиграть.

— Вот и хорошо, что волшебница, а не дура. Ты можешь быть безгранично сильной, но обычный камень, которым тебя ударят со спины…

— Папа!

— Или обычный вампирский зов, когда ты не будешь к этому готова…

Надя молча подошла ко мне, отобрала кастрюльку. Села за стол и стала есть вилкой, служившей для размешивания.

— Надя, я не самодур, — сказал я. — Подожди маму. Или пойдем, я тебя провожу.

— Пап, когда я иду по улице, за мной следят трое Иных.

— Двое, — поправил я. — От Ночного и от Дневного Дозоров.

— И третий — от Инквизиции. У него артефакт мощный, ты его не замечаешь.

Вот оно как…

— Ну, разве они допустят, чтобы на их драгоценную Абсолютную Волшебницу напала сбрендившая вампирша?

— Я все понимаю, — согласился я.

— Папа, на мне семь амулетов! Из них три особо заточены против вампиров!

— Знаю.

Надя вздохнула и принялась ковырять омлет. Пробормотала:

— Соли мало.

— Соль вредна для здоровья.

— И подгорел.

— Активированный уголь полезен для здоровья.

Надя прыснула. Отставила кастрюльку.

— Ладно, сдаюсь. Пусть мама меня проводит… только никому не показывается. Если в классе увидят, что меня родители до школы провожают…

— Тебя волнует их мнение? — спросил я, доставая сковородку. Мудрить с омлетом уже не хотелось. Сделаю глазунью…

— Да!

— Это хорошо, — сказал я. — Многие Иные, которые осознали себя в детстве, очень быстро перестают обращать внимание на людей. Хорошо, что ты не такая…

— Папа, а та девочка, которую покусали последней…

— Ну?

— Она сама попросила стереть ей память?

Я кивнул. Разбил яйцо над сковородкой.

— Сама. Умная девочка. Даже если бы она упросила нас оставить ей воспоминания, ей было бы тяжело с ними жить.

— Наверное, — согласилась Надя. — Но я бы не смогла. Это как убить себя.

— Какая у меня умная дочь…

— Вся в жену, — сказала Светлана, входя. — Вы тут не ссоритесь?

— Нет! — хором ответили мы с Надей.

— Какие-то… остаточные энергии… — Светлана неопределенно повела рукой.

— Это папа готовил омлет, — сказала Надя и хихикнула.

Разумеется, вчера я рассказал все своим девочкам. И про нападения. И про свои догадки. И про содержимое картонной коробки из-под «магнитофона катушечного стереофонического НОТА-202», который добрая Элен под завязку набила нужными мне документами.

К сожалению, никакого беспокойства мой рассказ не вызвал. И ладно бы у Нади — я понимаю, что юность беспечна и безрассудна.

Но и Света к моему рассказу отнеслась со скепсисом.

Она согласилась с тем, что в именах жертв зашифровано послание мне. Но при этом наотрез отказалась считать угрозу серьезной: «Те, кто на самом деле хочет зла, о своих планах не информируют».

Да и мое предположение, что на людей нападала вампирша, которую когда-то упокоили с моей подачи, Света отвергла. Во-первых, пусть я не работаю постоянно на улицах, но мне довелось обидеть немало вампиров и вампирш. Во-вторых, у обиженных могли быть подруги, «сестры по крови» — у вампиров все это довольно серьезно, хоть и не настолько, как в голливудских фантазиях. Ну и в-третьих, в большинстве случаев кровососы не таят обиду долгие годы, не мстят в духе графа Монте-Кристо. Они довольно приземленные существа. Практичные.

Иначе при их образе жизни… э… точнее — послежизни, долго не… долго не просуществовать.

В общем, мое вчерашнее беспокойство было обозвано «пещерными комплексами главы семейства». Я на такой неприкрытый феминизм обиделся, ушел на кухню и сел работать с документами. Потом Света с Надей, посмотрев какой-то свой сериал, пришли на кухню пить чай — и я перебрался в «кабинет». Увы, квартира у нас хоть и просторная, но не настолько, чтобы у меня была отдельная комната для работы на дому, поэтому кабинет я себе оборудовал в застекленной лоджии. И все бы ничего — там было и тепло, и места хватало, но оказалось, что работать с видом на двор, на людей и машины я толком не могу. Не сосредоточиваюсь — все время поворачиваю голову к окну, как нерадивый школьник на скучном уроке…

Однако я честно просидел остаток вечера над документами, разложил их на несколько групп. Потом тяжелым и сложным заклинанием вынудил себя понимать венгерский и датский язык — назвать результат словом «выучил» я бы не рискнул. Снова пересортировал документы. Прочитал статью Аманды Касперсен «О терпеливости кровососов и ее пределах». Понял, что либо в момент написания Дневной Дозор в Дании был очень слаб, либо нравы в начале двадцатого века были гораздо проще. Фру Касперсен банально пытала нескольких захваченных Ночным Дозором в плен вампиров, подвергала вивисекции (опять же — если термин применим к живым мертвецам) и все это скрупулезно протоколировала. Даже меня, и даже при полном отсутствии симпатии к кровососам, замутило.

Сжигание… замораживание… нарезание фрагментами… лишение органов… отравление… Даже экзотическая по тем временам радиация — Аманда пичкала пленных вампиров радием в чудовищных дозах!

Я полез в биографическую справку госпожи Касперсен, выяснил, что она с пятнадцати лет, то есть еще с конца девятнадцатого века, работала в Ночном Дозоре. Больше ничего там не говорилось, но, возможно, у нее были личные причины ненавидеть вампиров?

Однако работать после всего прочитанного мне расхотелось, и я пошел спать.

А вот сегодня, отправив дочь в сопровождении жены в школу, я спокойно вернулся к бумагам. То, что явно не относилось к вопросу или было прочитано, складывал обратно в коробку из-под древнего магнитофона (и как они сохранились в нашем архиве, заклинание, что ли, кто-то наложил?).

Увы, документы Аманды Касперсен, при всей их основательности и свирепости, мне ничего не дали. Трудолюбивая датская девушка выяснила, что вампиры очень, очень, очень прочные, убить их нелегко, повреждения они восстанавливают быстро. Самыми надежными способами (не считая магическое упокоение) Аманда признала отрубание головы с захоронением ее на расстоянии не менее двух с половиной метров от тела (я даже не решился уточнять, как была выбрана дистанция), сжигание «дотла, с просеиванием золы на ветру» и «помещение в бочку с водкой, джином, самогоном или иным алкогольным напитком таковой крепости, дабы он поддерживал горение».

Ну, про то, что вампиры не переносят алкоголя, знают даже дети…

Сложив все документы Аманды (там, кстати, были не только копии, но и несколько оригиналов — каким ветром занесло?) в ящик, я вычеркнул ее фамилию из распечатки. Аманда убедительно доказала, что если вампира взять, да и хорошенько помучать, то он умрет окончательно и никому мешать уже не будет. Я открыл для себя много нового в женских характерах и национальных датских обычаях. Понял, почему датчане разрезали на кусочки перед детьми бедного жирафенка Мариуса. Заподозрил, что уже не смогу прежними глазами смотреть на «Лето».

Но ничего нужного мне в документах не было.

Что ж, оставался Чаба Орош.

Венгрия никогда не слыла местом особого разгула вампиризма. Легендарный Дракула, который, кстати, был не вампиром, а просто жестоким человеком, жил по соседству, в Румынии. Сами венгры, народ в целом добродушный, любящий вино, мясо и что-нибудь сладенькое-вкусненькое, к поеданию себя вампирами относились нетолерантно. К тому же они всегда были настолько нецивилизованны, что в отличие от англичан или американцев в вампиров верили.

Так что на территории Венгрии вампиры влачили довольно жалкое и скрытное существование. Даже без вмешательства Ночного Дозора.

После увлекательных девичьих записей о вивисекции вампиров я даже не сразу понял тональность Чабы Ороша.

Но факт оставался фактом — Чаба Орош вампирами восхищался!

Я отыскал библиографическую справку по Орошу. Он был Светлым, седьмого уровня. Инициировали его довольно поздно, в шестьдесят лет. Работавший провинциальным аптекарем Орош был в восторге от открывшихся перспектив — поездил по миру, добравшись даже до Австралии и Северной Америки. Потом поселился в Будапеште. Стал работать в местном Ночном Дозоре на какой-то мелкой канцелярской должности.

Светлый, без всякого сомнения. Но — поклонник вампиров!

Прочитав все статьи Ороша и несколько более поздних публикаций о нем (что смешно — об Ороше писали в основном Темные), я решил, что понял его мотивы.

Он стал Иным слишком поздно. Возраст назад не отмотаешь — он мог придать себе вид молодого человека, мог укрепить здоровье, мог рассчитывать на многие десятилетия и даже века полноценной жизни. Но молодость — настоящая — уже ушла навсегда.

А ему хотелось юности.

Вампиры и ведьмы — вот две крайности. Вампиры всегда молоды, пусть это молодость нежити, трупа. Ведьмы всегда стары, хотя мало кто настолько полон жизни, как ведьмы.

Орош восхищался вампирьей молодостью. Лоском. Манерами. Всем тем фальшивым блеском, гламуром, который вампиры выработали как маскировку, как средство завлечения жертв. И вроде как бывший аптекарь из города Секешфехервар все это понимал — но восхищался.

Что ж, о вкусах не спорят.

Чаба Орош, конечно, не пил кровь и не старался обелить вампиров. Сущность их он вполне понимал. Но восхищение физическими кондициями кровососов, их крепостью, выносливостью, отличной от других Иных магией — все это скоро превратило его в очень странного персонажа. Будучи Светлым, работая в Ночном Дозоре, Орош непрерывно писал о вампирах, собирал о них информацию, изучал. Вампирам, похоже, это льстило. Они с ним общались (ну а почему бы законопослушному вампиру, соблюдающему Великий Договор, не пообщаться с законопослушным Светлым Иным). Рассказывали о себе. Даже позволяли проводить какие-то эксперименты (куда более щадящие, чем у датской девушки, конечно).

Всем нравится быть объектом внимания. Говорят, самые жуткие маньяки, когда их наконец схватят, с восторгом начинают рассказывать о своих злодеяниях. Вампиры не исключение.

В общем, Чаба Орош стал собирателем вампирского фольклора. Получил какой-то Знак Гильдии Вампиров, с которым принялся путешествовать по миру Тут я первый раз удивился, ибо знал несколько попыток вампиров создать общую структуру, но ничем серьезным они не кончались: вампиры — индивидуалисты, признают лишь… кхм… кровное родство. Либо семейные узы, либо узы инициации…

Но Орош со своим Знаком Гильдии и впрямь собирал фольклор повсюду. Снова много колесил по свету. Опять вернулся в Будапешт. И выпустил один за другим пять томов энциклопедии «ВСЕ ОБ ИНЫХ, ИМЕНУЕМЫХ ВАМПИРАМИ».

Вот тут и разразился конфуз (называть его скандалом не стоило, слишком много было хохота).

Иные — Светлые и Темные — читали энциклопедию и обнаруживали, что она наполнена туфтой. Некоторое количество общеизвестных фактов было густо замешено на таких удивительных байках, что бумага готова была покраснеть от стыда.

Чаба Орош на полном серьезе писал, что вампиры — это самые первые Иные, и уже от них потом пошли оборотни («развращенные вампиры» по его терминологии), Светлые и Темные маги…

Чаба Орош живописал, что когда-то давным-давно, на заре человечества, к первому Иному (вампиру, разумеется) явился Двуединый — Бог Света и Тьмы, который дал ему вкусить божественной крови и тем подарил силы Сумрака.

Чаба Орош рассказал библейскую легенду о потопе, только в его версии потоп случился из-за того, что вампиры в своей гордыне решили сделать всех людей на свете вампирами (деликатный вопрос о том, на ком они станут кормиться, Чаба не обошел — вампиры в его легенде решили пить кровь животных и… собственных детей, то есть вначале на них кормиться, потом превращать в вампиров — эдакий безотходный цикл). И вот за эту гордыню Бог Света и Тьмы и наказал вампиров потопом, спасся лишь Ной с семьей… и один вампир, младенец, которого родители-вампиры положили в деревянный ящик и пустили по водам, потом ящик подобрала жена Ноя… Ну, вы понимаете, да, что можно сделать из Библии, если у тебя нет тормозов в голове, специфическое чувство юмора и желание все объяснить с точки зрения вампиров?

Чаба Орош поведал также о куче других событий, представив их в новом свете. Вампирами были Орлеанская дева и Тур Хейердал, Эмиль Золя и Томас Эдисон. Тесла тоже был вампиром, конечно же. Вампиром его сделала жена президента Рузвельта Элеонора (которую сделал вампиром сам Рузвельт).

Все известные люди были вампирами. Или хотя бы сочувствовали им.

Когда я, уже бегло проглядывая энциклопедию Ороша, узнал, что вампиром был также и Иосиф Сталин, я едва не прослезился от восторга. Как жаль, что в российских либеральных СМИ не читали эту энциклопедию! Они бы на нее ссылались…

Хотя как по мне — так в этих СМИ самые настоящие вампиры и собрались.

…Я отложил последний, пятый том. Вздохнул.

Бедолага Орош пал жертвой своей сверхценной идеи. Как я понял, ему попалась компания вампиров-шутников (бывают, бывают…), которые с удовольствием навешали ему лапши на уши. И про обычаи вампиров, и про мировую историю с их точки зрения…

Наверное, среди массы фантазий, шуток и розыгрышей, которые он доверчиво записывал и пересказывал, были и здравые зерна. Только как их найти?

Пожалуй, единственное, что касалось возможности оживления вампиров, это история о Вечном Вампире, очень вольно переработанная с истории Вечного Жида. Вечный Вампир, правда, обидел не Христа, а Мерлина — но с похожими последствиями. Отныне он должен был бродить вечно, но не мог выпить крови — она жгла его огнем, поэтому терпел немыслимые муки, а питался в основном вином (что было крайне странно и непоследовательно, учитывая непереносимость вампирами алкоголя).

Впрочем, я вдруг подумал, что все известные мне рецепты предлагали обливать вампиров крепкими спиртными напитками. Может быть, вино они способны пить?

Да ну, бред какой-то!

Было еще упоминание о том, что самые доблестные (ох и слово подобрал венгр!) и отважные вампиры могут быть оживлены Богом Света и Тьмы после упокоения. Но тут даже Орош не особо фантазировал.

Проглядев последние документы, я узнал, как Орош закончил свою жизнь. Нет, его не выпил вампир, и его не застрелили советские солдаты, чего я смутно боялся, увидев дату смерти. Плевать ему было на политику, а вампиры его не трогали. Орош простыл, гуляя в осеннем парке, заболел менингитом, к целителю сразу не обратился, а человеческий врач не справился.

Нелепая смерть!

Я сложил все документы в коробку и пошел на кухню. Заварил чай. Тут как раз и вернулась Светлана — с двумя пластиковыми пакетами исполинского размера.

— Ну, могла бы предупредить, — упрекнул я ее. — Съездили бы в магазин вместе.

— Увлеклась, — сказала Светлана. — Не собиралась так нагружаться. Проводила Надьку, а потом думаю — загляну в «Ашан»…

— Что-то ты долго. — Я глянул на часы, разгружая набитую овощами сумку. — Четыре часа салат выбирала?

— Я вначале покрутилась вокруг школы, — призналась Светлана без стеснения. — Ты, конечно, зря паникуешь. Но я все-таки посмотрела, как там и что…

— И?.. — Я закончил с первой сумкой и взялся за вторую.

— Охраняют, — усмехнулась Светлана. — Один наш, двое из Дневного Дозора, один Серый, из Инквизиции.

— Серый? — удивился я.

— По происхождению он Светлый, — сказала Светлана. — Но у них у всех такой оттенок… общий…

Я хмыкнул. Я таких деталей в ауре Инквизиторов не замечал. Хотя и чувствовал какую-то общность у них всех…

А потом мои мысли стремительно понеслись в другом направлении.

— Один Светлый, двое Темных и Инквизитор? — переспросил я.

— Да. — Светлана сразу напряглась, почувствовав мой тон.

— Не может быть. Паритет нарушен. Либо двое наших, либо один Темный.

— Они могли засчитать Инквизитора… как Светлого… — растерянно сказала Светлана. Она сама себя сейчас уговаривала, ей ведь надо было и самой сразу понять, что такой расклад невозможен. Но Светлый-Инквизитор сбил ее с толку. Она приплюсовала его «на нашу» сторону и успокоилась.

— Про Инквизитора никто не знал, — сказал я, захлопывая холодильник и глядя Светлане в глаза. — Его только Надя чувствовала. Я — нет. И Дозоры про него не знали. Надя говорила про одного Светлого и одного Темного…

Через секунду мы уже были в подъезде и бежали вниз по лестнице. Пожалуй, можно было не спешить — если ничего не произошло за четыре часа, то уже ничего скорее всего не случится. Но мы бежали. Провешивать портал было бы дольше, даже в машину садиться и ехать — дольше. Бежать через дворы — две минуты.

И мы бежали, зная, что либо можно не спешить вообще, либо мы уже давно опоздали.

Бегущий человек в современном городе — нечастый гость. Плестись вдоль витрин — часто. Идти быстрым шагом — всегда. А вот бежать… Для этого есть две ситуации: короткий спринт к остановке в надежде поймать уходящий автобус и ежедневный спурт сторонника здорового образа жизни — где-нибудь в парке или рядом с ним, заткнув уши затычками плеера и натянув спортивную форму.

Человек, который бежит не к остановке и не в спортивной форме, вызывает невольное подозрение.

От кого он убегает?

За кем гонится?

Быть может, это вор-домушник, которого спугнула сигнализация? Или насильник, напавший на женщину в лифте? Гражданам ужасно хочется присоединиться к погоне, поучаствовать в самом древнем человеческом развлечении!

Но нет криков «Держи вора!» или «Хватай злодея!». Бегут мужчина и женщина, одеты неспортивно, но вид такой, будто рады будут кому-то засветить в глаз.

И эгоизм городской жизни побеждает. Граждане отводят глаза — бегут и бегут, значит, так и надо. Только бабушки на скамейках украдкой тянутся за подаренными внуками телефонами — чтобы запечатлеть бегущих на мутный фотоснимок. А вдруг придут полицаи, начнут спрашивать, кто свидетель? А тут уже и фоточка есть!

Пока в России есть бабушки — ни один вор не может чувствовать себя спокойно.

На нас смотрели — с живейшим интересом. Кто-то, из числа то ли самых любопытных, то ли отзывчивых, окликнул: «Что стряслось?» Мы не ответили, нас не задерживали.

Мы пронеслись через три двора и выбежали к ограде школы.

Ну да, три. Надя была права, а я нет. Но это были большие дворы, особенно третий, так что я имел полное право сказать «до школы четыре двора».

Возле ограды мы, не сговариваясь, остановились.

Переглянулись.

— Вроде все тихо, — сказал я. Посмотрел сквозь Сумрак — в здании школы желтели и зеленели туманные пятна аур. Школьники, ничем не напуганные, не раненые.

Светлана тоже расслабилась. Мы, улыбаясь, смотрели друг на друга.

А потом вновь повернулись к школе.

— Слишком тихо, — сказала Светлана.

Школа — это ведь не только первоклассницы с белыми бантами, чтение стишков на линейке и лес рук от рвущихся отвечать детишек.

Это еще двойки, это обидные прозвища, это нагоняй от директора и запись в дневнике красными чернилами, это несчастная любовь и зуботычина от хулигана, это проигрыш в волейбол и украденный смартфон.

Это очень, очень, очень много эмоций! Это кипящий котел, из которого плещет Сила.

И не бывает у детей в школе таких вот одинаково умиротворенных аур.

— Пошли, — сказала Светлана. Как-то странно повела левой рукой — и я заметил, как в воздухе засверкали крошечные быстрые искорки, образуя невидимый бесплотный овал. Какая-то локальная защита, что-то вроде «щита мага», но активированного заранее, в «ждущем режиме». Мелькнула мимолетная мысль, что надо будет выяснить, как она это делает.

— Гесер… — позвал я, двигаясь вслед за Светланой. Мы даже не обсуждали, надо ли вызывать подмогу и кто будет это делать. — Гесер…

Я добавил в голос чуть больше Силы.

«Антон?»

— ЧП в школе у Нади.

«Код?» — в критической ситуации шеф не тратит времени зря.

Я хотел ответить «шесть», что означает «критическая ситуация в месте большого скопления людей, возможны жертвы», но тут Светлана остановилась и взяла меня за руку.

— Два, — сказал я. — Два — серый.

Двойка — это критическая ситуация в месте большого скопления людей с доказанными жертвами. Серый — погибший принадлежал к Инквизиции.

Он лежал между огороженной металлической сеткой спортивной площадкой и главным входом в школьное здание. Судя по позе — он бежал к школе… Совсем молодой на вид парень с угасающей аурой Светлого Иного (и в этот раз я действительно уловил тот оттенок, который Света называла пыльным — будто общий светлый тон был припорошен темными крапинками). Уровень, конечно, уже был смазан, но не меньше третьего, ближе ко второму.

А еще парень был окончательно и бесповоротно мертв. Причем убили его так странно, что мне не приходилось о таком даже слышать.

Левая половина тела у Инквизитора была обуглена. Одежда частично сгорела, частично превратилась в ломкие черные хлопья. Ветер милосердно дул с нашей стороны, но даже сквозь него пробивался тошнотворный запах жареного мяса.

Правая половина тела у Инквизитора была заморожена. Точнее, проморожена — когда он упал, у него откололась рука в локте. Лед еще покрывал тело тонкой коркой, только на отколовшейся руке растаял, и она лежала в красной луже.

Я моргнул и послал Гесеру мысленный образ убитого Инквизитора.

Шеф выругался. Очень грязно и витиевато. Нет, я не сомневался, что он знает русский досконально. Но это было очень затейливо.

Но все-таки недостаточно по сравнению с тем, что мы видели.

«Ждите, — приказал Гесер. — На рожон не лезть. В здание не входить!»

Полагаю, он даже не надеялся, что мы его послушаем, но все-таки сказал то, что считал нужным.

— Гесер, какого уровня он был? — спросил я, отводя взгляд от мертвого тела.

«Лет семьдесят назад, когда мы встречались, у него был второй. Сейчас, наверное, первый».

— Он был первого уровня, — сказал я Светлане, когда мы двинулись к дверям школы, обходя убитого с наветренной стороны.

Света не ответила. И так все понятно: убить Иного первого уровня, да еще Инквизитора, с их особыми заклинаниями и хитрыми амулетами, — это очень сложная задача. Даже для Высшего Иного — это как минимум тяжелый и опасный бой с непредсказуемым результатом.

С Инквизитором же расправились мимолетно и убедительно. Еще и бросили возле входа, как предупреждение.

Я размял руки, потряс пальцами, «навешивая» на них заклинания. И поймал себя на том, что непроизвольно делаю перекос в сторону защитных.

Что ж, посмотрим.

Двое Высших Иных — не один первого уровня.

Мы вошли в школу.

Первые тела я увидел в вестибюле возле гардероба — двое мелких, лет десяти, мальчишек. Судя по всему, нападение произошло во время урока, детей вне классов практически не было.

Светлана нагнулась над одним, я над другим.

— Спит, — сказала жена.

— Дрыхнет, — подтвердил я. — «Морфей»?

— Это сработал Надькин браслет, — сказала Светлана. — Ты что, не понял?

И тут до меня дошло.

Помимо того что за Надеждой непрерывно ходили двое… нет, как оказалось — трое охранников-Иных, на ней с самого детства еще и болтались защитные амулеты. Какие-то свои сразу после рождения Нади пытался навязать Гесер, но выслушал от Светланы такую отповедь, что заткнулся навсегда.

Амулеты выбирала и заряжала Светлана. Большая часть из них ушла вместе с младенчеством (я уже не помню, чем она заряжала пустышки, но защитная магия в них была), сменилась заколдованными игрушками (если бы вы только знали, что способен был сделать с человеком Надин плюшевый мишка, у вас волосы бы встали дыбом).

Сейчас амулетами служили украшения — как оно всегда и было у женщин.

Мой вклад в безопасность дочери был невелик. Работа с артефактами — это больше женская магия, недаром ее так любят ведьмы. Но все-таки левая сережка в ее ушке была заряжена мной — в случае недружественного внимания к Наде она генерировала «сферу невнимания» такой силы, что любой человек, зверь или Иной, будь он хоть умирающим от голода оборотнем, начисто утратил бы к Наде интерес.

Надя к этой сережке относилась с большим подозрением. Она считала, что сережка периодически «фонит» и отпугивает безобидных кавалеров. У нас из-за этого даже состоялся серьезный разговор, я объяснил Наде, как меня обижает такое недоверие, и она извинилась.

Хорошо, что при всей своей силе дочь пока не умеет работать с тонкими материями. Ну конечно же, сережка иногда фонила. Чуть-чуть… Когда Наде исполнится восемнадцать — перестанет. И не надо меня упрекать, если у вас нет дочери-подростка!

Еще я заряжал цепочку, на которой Надя носила подвеску. С подвеской работала Светлана, а вот с цепочкой — я, повесив на нее «серый молебен» — заклинание против нежити, то есть в первую очередь против вампиров. Ну и на серебряном браслете с наборными висюльками я зарядил одну — маленькую книжку с надписью Fairy Tales.

(Понимаете, почему ведьмовство и магия артефактов — в основном женская доля? Им есть на что записывать заклинания. Нам, мужикам, остаются часы да запонки — чего явно недостаточно.)

Заклинание, вбитое мной в серебряную книгу сказок, было «волкодавом» — мощным заклинанием, нацеленным на оборотней. Их оно отпугивало, а если те все-таки атаковали — могло и убить. Вампиров «волкодав» тоже отпугивал, хотя и был менее совершенен. Из недостатков за ним числилась низкая избирательность — Светлые маги-перевертыши получали по полной, как и оборотни.

Браслет с девятью подвесками (шарики, фигурки, чашечки, книжечки) и был основной защитой Нади. Я в принципе знал, как она построена, — и теперь мог примерно представлять произошедшее.

— Все в порядке, — сказал я. — Света, все должно быть в порядке. Артефакты отработали.

…Вначале должны были пробудиться защитные заклинания, вроде той самой сережки. «Сфера невнимания», меняющая облик «паранджа», еще несколько заклинаний, целью которых было увести агрессора в сторону, отвлечь. Если они не срабатывали, то шел магический сигнал о помощи (впрочем, больших надежд я на него не питал — все подобные сигналы можно заглушить. Вот и сегодня никаких призывов о помощи не было), а потом срабатывали атакующие заклинания — против людей, против Иных, особо — против вампиров и оборотней…

А «Морфей» был одним из звеньев последней линии обороны. Уж если он сработал, погружая всех людей вокруг в магический сон, то, значит, ситуация критическая. Врага не удается ни отпугнуть, ни уничтожить.

И значит, надо защитить Надю и минимизировать ущерб для окружающих. А что самое безопасное для людей, если рядом с ними начинают свои разборки Иные?

Правильно — сон.

Мы двинулись в глубь школы. Двинулись осторожно, как солдат по захваченной врагом территории. Я шел чуть впереди, готовый к атаке или контратаке, Светлана чуть позади и по левую руку.

Но врага не было.

Был еще один спящий паренек — постарше Нади, пожалуй. В руке он сжимал пачку сигарет — шел из школы курить, паршивец!

А потом мы увидели охранника, обычно дежурившего между просторным вестибюлем с раздевалкой и собственно зданием школы. Тут у него стояли стол и стул, на столе лежал какой-то журнал, куда он вроде бы должен был записывать посетителей, но никогда на моей памяти этого не делал. Подобные вахтеры-охранники обычно заняты просмотром телевизора или чтением бульварных журналов. Этот мужик телевизор не смотрел, за неимением, и ничего не читал, в связи с нежеланием. Когда ни детей, ни взрослых у его поста не было, он доставал простенький мобильник и играл на нем в тетрис. Четыре года, которые ходила в эту школу Надя, он играл в тетрис — и, по-моему, даже не подозревал о существовании иных игр.

В общем, мужичок был простой, незамутненный, после службы в армии поработавший там по контракту пять лет, а потом отправленный в отставку. Ибо армия меняется вместе со страной, и таким простым ребятам там все меньше работы.

Спросите, откуда я это знал?

Да я вам про каждого учителя Нади могу подробную биографическую справку привести.

Так вот, сейчас этот недалекий, некрасивый, неумный и в общем-то совершенно чуждый мне человек лежал у стены — врезавшийся в нее с такой силой, что кое-где отвалилась штукатурка. Школа у нас старая, построенная на совесть, никакого гипсокартона и прочей фанеры — если уж столетняя штукатурка отваливается, так только вместе с частью кирпичей.

Охранника швырнули с такой силой, что кирпичи не выдержали. Как и его череп — под головой была лужица темной крови. Вампиры, если уж не кусают или очаровывают, предпочитают самое простое, силовое решение конфликтов.

— Жив, — внезапно сказала Светлана. Сделала короткий пасс рукой — послав в сторону бедолаги какое-то заклинание. — Выглядит страшнее, чем на самом деле. Даже позвоночник цел.

Хоть Светлана и шла позади, но она направляла меня — то движениями, то едва уловимыми мысленными указаниями. Сумрак внутри школы был абсолютно чист, никаких следов сражения, никаких аур Иных, в том числе и дочери. Только ауры спящих детей и преподавателей, ну и тусклая, едва заметная аура потерявшего сознание охранника.

Сейчас не время было об этом думать. Но я все равно думал, что этот неказистый и глуповатый дядька не убрался с дороги перед разъяренной вампиршей, только что убившей Инквизитора. Многие ли из умных, красивых, сильных были бы способны на такое? Не знаю.

…Но тихий ехидный голосок, который порой звучит в нашей душе, чтобы заглушить голос совести, в тот же миг прошептал: «Так, может быть, он потому и не убрался с дороги, что дурак?»

Я кивнул этому голосу.

Да. Может быть, именно так. И раз я слышу в своей душе этот голос — значит я уже настоящий Иной. Но если я все-таки не соглашаюсь с этим голосом открыто — я все еще Светлый…

— Третий этаж, — неожиданно сказала Света.

— Я не чувствую, — пожаловался я, взбегая по лестнице.

— Я тоже. — Голос у жены был совершенно спокойный. Слишком спокойный для ситуации, и это обещало кому-то в будущем очень серьезные неприятности. — Я вспомнила ее расписание. Сдвоенная математика в триста шестом кабинете и английский в триста восьмом.

Коридор третьего этажа был совершенно пуст. Я с тоской глянул в окно — не оцепили ли школу оперативники Ночного (да пусть бы хоть и Дневного) Дозора, не шествует ли по двору Гесер, великий и ужасный.

Нет.

Пусто.

Только труп Инквизитора.

Кстати, а где же охранник от Ночного и охранник от Дневного Дозоров?

Скорее всего мертвы — просто не попались нам на глаза…

Вначале мы заглянули в триста шестой кабинет. Наша математичка Любовь Егоровна спала за своим столом. У доски стоя, привалившись к ней головой, спал рыжий очкастый мальчик. Весь остальной класс спал за партами. Все были умиротворены, всем снились хорошие сны. Вот только класс был другой, то ли параллельный, то ли на год младше.

Светлана тихо прикрыла дверь, и мы двинулись по коридору к триста восьмому кабинету. Стояла все та же мертвая тишина, даже город, казалось, замер вокруг. Я вдруг подумал, что тишина уж слишком глубокая… не применен ли какой-то магический шумодав?

Но даже если враг для каких-то целей это сделал, нам сейчас это на руку.

Мы подошли к двери. Переглянулись. Светлана кивнула. И я плавно открыл дверь — не то чтобы ожидая наткнуться на засаду, скорее перестраховываясь. Можно врываться в помещение, выбивая дверь ногой. Можно пытаться просочиться, открывая ее по сантиметру в минуту.

Но ничуть не худший эффект — если просто открыть дверь, уверенно и спокойно, как человек, имеющий на это право.

Я открыл дверь — и мы с женой дружно выдохнули, увидев Надю.

«Последний рубеж защиты» состоял из трех заклинаний, срабатывающих одномоментно.

Первое насылало на окружающих «Морфей». При удаче он мог зацепить и нападающих, но основной его целью было вывести из-под удара людей.

Второе посылало тревожный сигнал в офисы Дозоров и нам со Светланой. Вот как раз на это заклинание я не особо рассчитывал, и, как выяснилось, правильно — сигнал не прошел.

А третье — третье насылало на саму Надю «фриз».

Заморозка, которую у нас все предпочитают называть англицизмом, «фризом», всегда считалась мягким атакующим заклинанием. «Фриз» останавливал время — и враг застывал будто муха в янтаре, позволяя тебе обдумать, что же с врагом делать и каким заклинанием угостить.

Но были у «фриза» очень серьезные недостатки. Во-первых, Иному от него можно было довольно легко защититься, так что использовался он в основном против людей или животных. Во-вторых, пока противник находился под действием «фриза», с ним ничего нельзя было сделать. Абсолютно ничего — ибо он для нашего мира переставал существовать. Нет, объект, подвергшийся темпоральной заморозке, был виден, его окружало слабое голубое сияние, а при касании он казался затянутым в упругую пленку. Но прорвать эту пленку нельзя было ничем, никакими магическими или материальными средствами. Как объясняли ученые, «хотя объект кажется доступным нашим органам чувств, на самом деле мы наблюдаем лишь проекцию, а самого объекта в нашей Вселенной временно нет». В-третьих, «фриз» требовал длительной подготовки, его надо было либо заранее «держать на пальцах», либо записать на артефакт.

В нашем случае все недостатки превращались в достоинства. Обращенный на Надю «фриз» делал ее совершенно недосягаемой для врагов.

Надя застыла у окна, судя по позе, она бежала и собиралась прыгнуть в окно. Прямо через стекло. С третьего этажа.

Для Абсолютной волшебницы, уже умеющей управлять своей силой, это не очень характерно. Секунду я смотрел на окутанный синеватым сиянием силуэт Нади, потом решил, что она не удирает, а догоняет кого-то.

Альтернатива мне очень не нравилась.

А потом мое сознание увидело всю картину целиком, и я совсем расслабился.

Рядом с Надей стоял Денис — Светлый боевой маг из Сибири, то ли из Омска, то ли из Томска, я, как типичный москвич, вечно их путал, вызывая у Дениса ухмылку. Парень он был молодой и перспективный. То, что он охранял Надю, я не знал, но считал это очень хорошим выбором.

Темного мага из Дневного Дозора я не знал. Но, похоже, тоже из молодых, амбициозных, с удовольствием согласившихся поработать на охране Абсолютной девочки. Пожалуй, он был даже слишком молод и смазлив, чтобы я не смотрел на него с подозрением. Ходят тут такие вокруг наивных школьниц, а те потом в Темных начинают влюбляться. Ненавижу все эти человеческие глупости, культ вампиров и прочего зла! Вначале шуточки, хиханьки-хаханьки, «Драко Малфой душка», «Эдвард красавчик», а потом начинают котят в подвалах душить…

— Я редко применял это заклинание, — сказал Денис. Они с Темным еще не заметили нашего появления. — «Фриз», темпоральная заморозка. Если не знать код снятия, то никак не пробьешь. Кстати, кода может и не быть, придется ждать, пока рассосется само.

— Нет времени, — озабоченно сказал Темный. — Можно ли ее сдвинуть?

Он уперся Наде одной рукой в затылок, другой в поясницу и изо всех сил толкнул. Я понимал, что дочери ничего не сделается, что они просто пытаются быстрее эвакуировать ее в безопасное место, но его бесцеремонность меня покоробила. Темные!

— Может, поднять? — предложил Денис и попробовал подхватить Надю под попу. С тем же успехом.

— Она должна быть завязана на какие-то опорные точки, — рассуждал Темный. — Я что-то вспоминаю… На центр Земли, может быть?

— «Фриз» завязан на условные пространственные векторы, двоечник, — неожиданно зло сказала за моей спиной Светлана.

Дозорные развернулись.

— Что тут стряслось, ребята? — спросил я как можно дружелюбнее, чтобы сгладить резкость жены. — Там убитый Инквизитор во дворе…

Дозорные, не сговариваясь, выбросили в моем направлении руки. Денис — левую, Темный маг — правую. Свободными руками они сцепились друг с другом.

Только тут до меня дошло.

Это не вампирша убила Инквизитора, ранила охранника и напугала Надьку так, что она попыталась выпрыгнуть в окно.

Это двое дозорных!

Светлый и Темный!

Дозорные-предатели!

Я видел их ауру, и Денис был Светлый, абсолютно, беспримесно Светлый, а парень из Дневного Дозора был Темным, и они стояли взявшись за руки, будто влюбленные геи, и собирались сейчас долбануть по нам тем же заклинанием, что убило Инквизитора…

Волна адского огня и порыв космического холода разбились о выставленный Светланой «щит». Это был именно «щит мага», в какой-то незнакомой мне модификации.

«Щит» выдержал.

Понятное дело, что хорошо накачанный энергией «щит мага» может выдержать все что угодно. Я это сам проверял.

И понятно, что построенный Великой «щит» должен выдержать удар двух обычных, ранговых Иных.

Но это был удар такой силы, что на мгновение мне показалось, что «щит» лопнет.

Дверной проем по правую руку от меня даже не загорелся, он просто рассыпался в пепел, и часть стены развалилась в прах, и по полу прошла глубокая черная борозда — будто ручеек лавы протек. Ноги стало припекать сквозь подошвы ботинок.

По левую руку от Светланы стена с тонким печальным звоном стала раскалываться на куски. Я уж не знаю, до абсолютного нуля она охладилась или все-таки нет, но на такой перепад температур строители явно не рассчитывали.

Дозорные медленно опустили руки. Кажется, они не ожидали, что мы останемся живы. Да что они, я уж и сам этого не ожидал!

— Я думаю, — негромко сказала Светлана, — что в целях безопасности мне придется убить одного из вас. А уж что здесь произошло — расскажет второй. Единственное, что вы можете сделать, чтобы уцелеть, — немедленно сдаться.

Это была хорошая, правильная речь. Тем более совершенно искренняя, я чувствовал, что Светлане хочется кого-нибудь сейчас убить. На месте этих неправильных дозорных я бы сдался.

Светлый и Темный дозорные переглянулись.

И я понял — нет, они не сдадутся.

Кажется, несмотря на их удивление нашей стойкостью, они вовсе не напуганы. Они не считают, что выложились на всю катушку.

Они готовы продолжать.

Где же Гесер!

Я ударил сразу по обоим. Плевать, что Денис «свой», — сейчас не время разбираться, предатель он или находится под каким-то заклятием.

В дозорных прошла серия мелких заклинаний, основное достоинство которых было в их разнообразии. Классика боевой магии — файербол, старое как мир «тройное лезвие» — хоть дрова поколоть, хоть человека; «белое копье» — поток тепловой энергии, и «опиум» — даром что «Морфей» не сработал, и «терка», которую я держал в силу нестандартности. Атаки бытовой магией обычно не ждут, а после того, как «терка» пройдется по коже, врагу обычно не до волшебства.

Расчет у меня был простой — набор разноплановых атак перегрузит защиту дозорных, они должны будут отвлечься, это даст нам время на нормальную атаку. Мало кто из Иных, не принадлежащих к Высшему уровню, способен атаковать каскадом из четырех-пяти заклинаний одновременно. И отбить такую атаку тоже нелегко…

Я ожидал чего угодно.

И удачи — тогда противники рухнули бы, пронзенные невидимыми лезвиями, прожженные струей огня, охваченные пламенем, с содранной кожей и спящие…

Да уж — чудовищная картина!

И неудачи — не дураки же наши коллеги, наверняка на них и «щит мага», и какой-нибудь защитный амулет, готовый выстроить «хрустальный шар» или «сферу отрицания».

Так оно обычно и бывает в бою, если честно. Первые атаки гаснут в «щитах». Потом энергия защитных заклинаний кончается, и противник…

Обычно противник сдается.

Но того, что произошло, я даже представить не мог!

Все заклинания попали в цель.

Я видел, как лопнула куртка на Денисе, в которого вонзились три невидимых клинка. Как загорелось пальто Темного, пробитое «белым копьем», и он шатнулся от удара. Как обоих охватило пламя и как мазнула по ним «терка».

И ничего!

Денис стал стряхивать с лица огонь (хороший файербол липнет к коже, как напалм) вперемешку с кровью. Ран он словно и не заметил. А Темный начал плести какое-то свое заклинание.

Меня подвела логика.

То, что я видел, могло происходить в одном-единственном случае — если и Денис, и Темный маг были уже мертвы. Обращены в вампиров или подняты из мертвых.

Тогда им было бы плевать на огонь и раны.

И я выложил все силы, что сейчас были мне доступны, в «сером молебне», самом простом, надежном и безотказном заклинании против нежити.

Единственное, от чего зависит, сработает ли «серый молебен», — сила заклинания.

Я ударил так, что развоплотил бы всех вампиров километров на десять-двадцать в направлении заклинания. Так сильно я бил только однажды, давным-давно, в Саратове, пытаясь уничтожить своего друга-врага Костю… нет, если честно, там я бил еще сильнее, меня накачали силой Гесер и Завулон, кажется, в тот раз я действительно развоплотил несколько вполне законопослушных вампиров.

Но тогда я был куда менее опытен. Сейчас я не расплескивал «серый молебен» во все стороны, я сжал его в пучок, направленный на дозорных, и еще немного задрал вверх — так что заклинание должно было пройти над землей вверх, в небо.

Если кто-то из вампиров в этот момент пролетает мимо на самолете — я не виноват…

Когда используешь «серый молебен», мир будто выцветает — это проглядывает в нашу реальность Сумрак. Нежить этого не выносит, как мне однажды рассказали — вся она существует за счет разности магических потенциалов нашего мира и Сумрака.

Вот и сейчас мир выцвел, как старая кинопленка, по дозорным мазнуло серой волной. Они, похоже, это заметили — переглянулись.

Но даже не подумали рассыпаться в прах.

Они стояли окровавленные, пробитые, в огне. Они не могли быть живыми. Но и мертвыми они быть не могли.

Да что же они такое!

И тут совершила свою ошибку Светлана. Ошибку вполне простительную. Как говорил Шерлок Холмс, «отбросьте невозможное — и самое невероятное окажется истиной». Она увидела все то же, что и я. И пришла к логичному выводу — дозорные живые, но они находятся под «доминантой», заклинанием безусловного подчинения. Потому и убили Инквизитора. Потому и нападают на нас. Потому и не обращают внимания на раны и боль.

Светлана наложила на них три заклинания подряд, причем это были заклинания, не заготовленные заранее. «Реморализация» — дозорные должны были освободиться от любой навязанной парадигмы поведения, вернуться к своей базовой морали. «Барьер воли» — если ими управляли напрямую, как куклами-марионетками, то связь должна была быть разрушена. И «сфера спокойствия» — надежная защита разума.

Если бы дозорные подчинялись какому-то могучему Иному, то сейчас они пришли бы в себя.

Но они засмеялись! Самое обидное было в том, что они поняли тактику Светланы, и она вызвала у них веселый смех! Они стояли, истекая кровью, на них уже загорелась одежда — а они смеялись, причем искренне, даже с какой-то доброжелательностью — будто взрослые, оценившие усилия детей, читавших стишки и плясавших на утреннике в детском саду.

И в этот миг мне стало страшно. Похоже было на то, что мы, Высшие, этих ребят ничуть не пугаем.

А в следующий миг они стали нас ломать.

Дозорные не мудрствовали — они использовали «пресс», давили чистой силой. Зная Светлану, я был уверен, что ее «щит» заряжен на совесть, но выдержал он секунды три, не больше. За это время Светлана успела поднять новый «щит», я влил в него все, что у меня еще оставалось, но и этой защиты хватило секунды на две-три.

Потом нас швырнуло через класс, через сожженную и вымороженную дверь — в коридор. В очень неудачно подвернувшуюся батарею центрального отопления под окном. Хорошо, что это был не старый ребристый чугун, но и современная дюраль мягкой не показалась. От удара у меня перехватило дыхание, на миг потемнело в глазах. Через секунду я пришел в себя и поймал взгляд Светланы.

Давно она на меня так не смотрела — растерянно, жалко.

— Извини, — прошептала она. — Я что-то не рассчитала…

Дозорные шли к нам, на время оставив Надю во «фризе».

Шли без спешки, но и не медля. Огонь на них погас, Темный маг на ходу стряхивал с пальто хлопья сажи.

— Денис… — сказал я, с трудом вставая. — Денис, опомнись. Я Антон Городецкий. Мы работаем в одном Дозоре. Мы… приятели.

— Какие мы приятели, мы виделись-то раза три, — ответил Денис с улыбкой.

И это опять было так ненормально, так дико, что захотелось кричать. Он вел себя как обычно!

Я отступил, прижавшись к стене, уткнувшись спиной в идущую снизу вверх горячую трубу отопления. Потянулся к тем резервам Силы, которые, став Высшим, привык считать неисчерпаемыми. Увы! Все было истрачено начисто. Минута-другая, и Сила снова стечется ко мне — но у меня не было этих минут.

Дозорные снова взялись за руки. Было ли это им необходимо или просто облегчало магию?

В отчаянье я потянулся, пытаясь достать Силу из Надькиных одноклассников, но они были в зачарованном сне, в таком состоянии люди очень плохие доноры. Рядом была Надя — на самом деле неисчерпаемый источник Силы, но она была запечатана «фризом».

— Держи… — прошептала Светлана, и я поймал посланный ею сгусток энергии. Совсем крошечный. Жалкий. Достойный Иного седьмого уровня, а не Высшей Светлой волшебницы. Светлана беспомощно улыбнулась, словно извиняясь передо мной.

Горячая труба центрального отопления больно жгла меня от лодыжки и до лопатки. Толстая, крепкая труба.

Я развернулся, и последняя капля Силы, которую влила в меня Светлана, рассекла трубу у пола и потолка. Я вырвал трубу — две струи горячей воды ударили вверх и вниз из обрезков, обдавая меня кипятком, и оставалось лишь радоваться, что в школах запрещены системы парового отопления.

И этой трехметровой трубой, размахнувшись через весь коридор, я огрел Светлого мага Дениса по шее. Что-то хрустнуло, он издал сдавленный вякающий звук, голова его наклонилась под таким углом, какого у живых не бывает — люди они или Иные, не важно.

Но умирать Денис не собирался. Он закружился по коридору, удерживая голову руками и будто пытаясь вправить ее. Словно череп слетел с какого-то шарнира на позвоночнике и его можно просто поставить обратно…

Темный все-таки ударил, но прицел у него сбился. Горячая вода, хлещущая из обрезков трубы, мгновенно застыла ледяным сталактитом и ледяным сталагмитом. Но любоваться этим было некогда — я ткнул Темного в живот, навалился, издав яростный вопль, толкнул вперед — и впечатал в стену коридора. Труба скользнула по животу Темного и воткнулась в дыру, оставленную «белым копьем». Я даже слышал звук, с которым труба ударила в стену…

Наступила короткая нелепая пауза — за моей спиной похрустывал лед и неуверенно пыталась встать Светлана, Светлый Денис кругами носился по коридору, пытаясь водрузить голову на место, Темный смотрел на меня округлившимися глазами, насаженный на трубу, будто жук на булавку.

Потом все опять стало плохо.

Светлана упала — видимо, ей очень сильно досталось. Темный схватился за трубу и начал идти ко мне, перебирая руками и пропихивая трубу сквозь себя. А у Дениса голова с хрустом встала на место. Я скосил на него взгляд — Светлый дозорный смотрел на меня очень нехорошо. С обидой смотрел.

— Света, беги! — крикнул я, понимая, что она никуда не убежит, раз и подняться-то не может. Я бы крикнул «Прыгай в окно!», но это слишком напоминало неудачную попытку Нади убежать…

— Тебе конец! — сказал Денис. Голосу него изменил тональность, похоже, мой удар повредил голосовые связки. — Я тебя выверну наизнанку…

Кажется, это была не фигура речи. Я и сам мог бы придумать два-три заклинания, дающих такой неаппетитный эффект.

Но в эту секунду все опять поменялось.

Откуда-то из пустоты, из теней и бликов света, вырвалась стремительная тень. Я не мог различить ни лица, ни даже фигуры — с такой скоростью двигался вампир. Я видел лишь темную ауру нежити.

Вампир снова сломал Денису шею — именно сломал, я услышал тот жуткий хруст, который невозможно забыть. И метнул через весь коридор — Светлый кубарем покатился к лестнице. В следующий миг трубу вырвали из моих рук, она дважды обернулась вокруг Темного и пронзила его еще раз. Темный заорал — скорее от возмущения, чем от боли, — и отправился в полет вслед за Денисом.

Я ожидал, что спятившие дозорные нападут снова. Но не тут-то было! Денис помог подняться Темному — и оба исчезли на лестнице.

Сделав шаг к Светлане, я присел рядом с ней на пол. У меня тряслись и руки, и ноги. Скорее психологическая реакция, лишенный Силы я чувствовал себя голым.

Вампира уже не было.

— Вот, — сказала Светлана и облизнула губы. — А ты боялся. Она не охотилась на тебя… или Надю… Она нас защищала.

— Она? — уточнил я. — Ты разглядела?

— Нет. Но такая эмоциональность. Чисто женская. Не находишь?

Я взял ее за руку.

— Ты как?

— Мне очень и очень не помешает магия, — сказала Светлана. — Желательно в ближайшие две-три минуты.

— Да что с тобой?

— Ребро сломано. — Она улыбнулась. — И очень неудачно. Пробило сердце.

— Твою… — выдавил я, на четвереньках двигаясь к классу. — Твою налево… Сейчас… Ты только глупостей не делай!

— Пару минут. Обещаю, — еле слышно сказала Светлана.

До закованной во «фриз» Нади я так и добежал на четвереньках. А потом встал и потянулся губами ко лбу дочери.

Так «фриз» развеялся бы к вечеру.

А от поцелуя — мгновенно.

Мне пришлось повиснуть на Надьке всем телом, чтобы она не сиганула в окно. Для нее-то ничего не было: рывок к окну — и вдруг мокрый, мятый, дико выглядящий отец возникает из ниоткуда и едва не валит на пол.

— Надька… мать в коридоре, живо! — рявкнул я, падая на ближайший свободный стул. Рядом со мной блаженно похрапывала девочка с внешностью круглой отличницы. Мне тоже хотелось отключиться и уснуть, словно весь адреналин в крови превратился в валерьянку.

А Надя уже была в коридоре. Я чувствовал, как там полыхнуло Силой — Надя что-то сделала сама, потом влила энергию в Светлану. Все абсолютно беззвучно, без слез и причитаний. У меня боевые девочки!

Потом я почувствовал такой заряд энергии, будто залпом выпил целый кофейник. Встал и крикнул:

— Спасибо, доча!

Осмотрелся.

Да, поле боя впечатляло. Особенно вынесенная огнем и льдом дверь.

Группе зачистки придется поработать… только где же она!

И где же шеф?!

— Гесер, к тебе взываю! — выкрикнул я древнюю как Сумрак формулу призыва учителя. — Гесер, к тебе взываю! Гесер…

— Да не ори ты, — раздалось у самого уха.

Я обернулся.

Пресветлый Гесер — он же Гэсэр, он же Гесэр, он же Джору-сопливый, он же Борис Игнатьевич, он же Берл Глайхгевихт (что было очень малоизвестно, а я узнал случайно, в ходе задушевной дегустации с одним еврейским боевым магом), он же Богорис Пресианович (что я узнал совсем уж удивительным образом и помалкивал о своем знании), итак — пресветлый Гесер, Высший маг и маг вне категорий, Светлый Иной, победитель демонов и Сын Неба, герой Тибета и Монголии, главный персонаж народного эпоса Гесериада, почитаемый калмыками и удостоенный огромного конного памятника в Бурятии, руководитель Ночного Дозора Москвы, а значит, по факту, и всей России, — стоял за моей спиной.

Точнее — не совсем стоял. Он отлипал от стены и пола, обретая человеческую фигуру, собираясь воедино, как жидкий робот-терминатор из популярных фильмов. Несколько секунд я обалдело наблюдал за этим процессом. Часть Гесера, кажется, даже была прозрачной, расползшейся по стеклу.

— Давно вы тут, шеф? — спросил я. Посмотрел на руки — они дрожали.

— Достаточно давно, — уклончиво ответил Гесер.

И тут рядом с ним воздух потемнел, заискрился и сгустился в фигуру в темной одежде.

— Это невозможно, — сказал я, глядя на визитера. Почему-то его появление окончательно выбило меня из колеи. — Я могу придумать два… даже три способа спрятаться так, как шеф…

— Их не менее шести, — ответил Гесер. — И не спрятаться, а замаскироваться.

— Но затаиться в Сумраке… — не реагируя на слова шефа, продолжил я. — Это невозможно. Я тут дрался, как вы, вероятно, заметили. Я смотрел сквозь Сумрак. Сквозь все слои. И сейчас еще смотрю. Вас тут не было.

— Портал? — предложил мне ответ Завулон.

Я покачал головой.

Завулон вздохнул. Его взгляд быстро и цепко обегал класс, после чего он вздохнул и присел за парту, небрежно сдвинув локтем девочку-отличницу.

— Хорошо, подскажу. Я был между слоями Сумрака. Туда ты смотреть не умеешь. Учить не стану, и не надейся.

— А… — сказал я, будто способ, которым прятался Завулон, был сейчас важнее всего — включая причину, по которой Великий Темный вообще прятался. — Понял. Подумаю на досуге.

В этот момент в класс вернулась Надя в сопровождении Светланы. Если по дочери можно было сказать, что она взволнована, то Светлана никак не производила впечатления выдержавшей смертельный бой, проигравшей и только что умиравшей женщины.

— Гесер, — сказала она. — Завулон. Почему я не удивлена?

— Потому что ты нас чувствовала? — поинтересовался Завулон. Провел пальцем по школьной парте, лизнул палец, задумчиво кивнул, будто дегустировал редкое вино.

— Потому что я вас знаю, — глядя на Гесера, сказала Светлана. Взгляду нее был недобрый. Неподобающий Светлой целительнице. Гесер нервно дернул головой.

— Светлана, все очень и очень серьезно. В такой ситуации гораздо важнее наблюдать и получать информацию, чем устраивать магический армагеддон…

Меня вдруг пробило нервной дрожью.

— Если только ты использовал Надю как живца… — прошептал я, глядя на Гесера.

— Стоп! — рявкнул шеф. — Опомнись, Городецкий! И трижды подумай, прежде чем выдвинуть такое обвинение!

Он поднял руки, демонстрируя мне ладони и одновременно снимая защиту. Теперь я видел все его заклинания, «висевшие» на пальцах.

Я сглотнул. Шесть заклинаний были известными мне боевыми, пусть и с особенностями… крайне интересными. Четыре других были навешаны в явной спешке. Три портала — настроенные на меня, Светлану и Надю. И «саркофаг времен».

Судя по всему, Гесер был готов эвакуировать нас и отправиться в вечное заточение вместе с нападавшими.

— Простите, Гесер, — сказал я.

— Ты что, полагаешь, угроза вашей дочери, с которой не смогли справиться мать и отец — Высшие Иные, — это ерунда? — спросил Гесер. — Ты всерьез полагаешь, что я мог бы уложить… — он на миг запнулся, — предателей, если с этим не справились вы?

— Мы наблюдали, — миролюбиво сказал Завулон. Улыбнулся внезапно ослепительно-белозубо, как голливудский актер. В случае с актером либо вообще с любым обычным человеком все было бы понятно — выдернул зубы настоящие, поставил искусственные.

Но Завулон, конечно, просто их вырастил. Непонятно, правда, с чего он вдруг озаботился внешностью.

— Это я понял, — огрызнулся я.

— Мы были готовы вмешаться, — продолжал Завулон. — Мы оба. Поверь, Антон, я не люблю, когда обижают моих сотрудников… и превращают их в марионетки!

— Как это вообще могло произойти… — начал я.

— Господа и товарищи, — внезапно сказал Гесер. — Команды зачистки и эксперты Инквизиции прибыли. Присутствующим осталось еще тридцать пять минут сна, за это время территорию приберут и наложат ложные воспоминания. Предлагаю проследовать…

— В мой офис, — внезапно сказал Завулон, усмехаясь. — Там и обсудим ситуацию. Мне неудобно, дорогой Гесер, все время приходить к вам и не иметь возможности проявить гостеприимство.

— Ты знаешь, что должен сделать, — без энтузиазма ответил Гесер.

— Во мне нет власти над вами. — Завулон вновь улыбнулся и развел руками. — Приглашаю вас в гости без злого умысла и помысла, гарантирую защиту и безопасность, свободный вход и выход, неприкосновенность физическую и духовную.

Он поднял ладонь — крошечный сгусток тьмы закружился над ней.

— Хорошо, — сказал я. — Так… тридцать пять минут… — Я посмотрел на часы. — Надя, ты останешься. У вас еще будет физкультура и хор.

— Папа! — закричала Надя негодующе. — Папа, ну хватит, ты шутишь!

— Школа — это не шутка, — сказал я. Украдкой посмотрел на присутствующих.

Завулон искренне веселился. Светлана едва заметно улыбалась. Надя… Надя кипела. Гесер был серьезен, лишь уголки губ дрогнули.

— Ты совершенно прав, Антон, — сказал шеф. — Но… нам потребуется выслушать рассказ твоей дочери. Так что я снимаю ее с уроков.

— Спасибо, дядя Гесер! — обрадованно сказала Надя. И скорчила мне гримаску.

Завулон встал, потянулся. Придержал сползающую на бок спящую отличницу, рядом с которой сидел. Сказал:

— А ведь милая девчушка… Если снять очки, сделать хорошую прическу — красавица выйдет. Как ее зовут, Надя?

— Ее зовут А-пошел-ты! — возмущенно сказала Надя.

— Завулон, девочке лет четырнадцать, — заметила Светлана.

— Ну так пожалуйся на меня Астахову, — хохотнул Завулон. — Для моего возраста что четырнадцать, что девяносто четыре — одинаково ничто… Да не бойся, не бойся, не собираюсь я соблазнять эту школоту. Таких на пятачок дают пучок, если уж потребуется.

Подумать всерьез, что Завулоном вдруг овладела половая озабоченность, да еще настолько, что он принялся вслух рассуждать о сексапильности Надиной одноклассницы, я никак не мог.

Значит, валяет дурака. Либо кого-то провоцирует, либо от чего-то отвлекает.

Увы, сейчас это не поймешь.

— Прошу вас. — Завулон взмахнул рукой, открывая портал. Тот был пижонским — открывался вслед за взмахом его руки и выглядел как темно-серебристое зеркало с поблескивающими в глубине искрами.

— Тебя погубит страсть к дешевым эффектам, — буркнул Гесер, первым проходя в портал.

— Если бы дешевым! — вздохнул Завулон, жестом предлагая пройти нам. — Ах, если бы…

Я взял за руку дочь и шагнул в темное зеркало.

Раньше офис Дневного Дозора располагался на Тверской улице, недалеко от Кремля. Как шутили у нас в Дозоре — «подпитываются негативной энергией».

Не думаю, что негативной энергии в центре Москвы стало меньше, но пару лет назад Темные перебрались в Москва-Сити, откупив три этажа одного из офисных небоскребов. Разумеется, ни в том, ни в другом офисе Темных я не был.

Полагаю, что в физическом теле там не бывал даже Гесер.

Во всяком случае, когда мы оказались в средоточии московских Темных, то Гесер стоял и озирался с выражением явной растерянности на лице.

Дневной Дозор Москвы помещался в огромном светлом зале с низенькими, по грудь, перегородками. В образованных этим лабиринтом закутках сидели за офисными столами молодые колдуны и пожилые ведьмы, мрачные вампиры и дурашливые оборотни, боевые маги и целительницы.

— Однако, — сказал Гесер. — Завулон, ты и впрямь идешь в ногу со временем. Пожалуй, даже опережаешь на шаг-другой.

— Нельзя в двадцать первом веке вести себя так, как в пятнадцатом, — сказал появившийся следом Завулон. — Или в двадцатом. Если хочешь, я сведу тебя с владельцем здания…

Никто из Темных на наше появление не реагировал, похоже, были предупреждены. Нет, они косились, конечно же. Некоторые, понахальнее, пытались смотреть сквозь Сумрак. Но в целом в помещении царила бодрая рабочая атмосфера, характерная для какого-нибудь издательства или конторы по заготовке рогов и копыт.

— Меня вполне устраивает наше здание, — сказал Гесер.

— Конечно, замечательная подземная темница, склады, архив… все как положено Светлым, — пробормотал Завулон. Он был все в том же взбудораженном состоянии. — Прошу в переговорную. У нас, как вы видите, концепция опен-спейс, открытого пространства. Хорошо сближает коллектив, способствует дружескому соревнованию в работе. Но нам сейчас стоит поговорить приватно…

Нет, я не ждал, конечно же, что в офисе Дневного Дозора варят зелья в человеческих черепах и разрезают девственниц на столах из черного мрамора.

У нас тоже не ходят с благостными лицами и не разговаривают приторно-сладкими голосами на высокоморальные темы.

Но вот так… настолько по-деловому!

Какая вожжа попала под хвост Завулону?

Переговорный зал был прекрасен и хоть в какой-то мере примирял меня с современным обликом Темных. Строгое помещение со стенами из темного тропического дерева. Огромная стена-окно с видом на Москва-реку закрыта тяжелыми шторами из багрового бархата. Стол — старый, как минимум столетней давности, покрытый выцветшим от времени зеленым сукном. Стулья тоже винтажные.

— Из Кремля брал, — сказал Гесер, без спроса садясь во главе стола. Сказал, а не спросил.

— Конечно, — признал Завулон, садясь напротив.

Наша семья как-то сама собой оказалась между ними. Я сел ближе к Завулону, Светлана — к Гесеру. Надя оказалась между нами.

— Рассказывай, Антон, — попросил Гесер.

Я вздохнул:

— Могу я рассчитывать, что вы будете откровенны в ответ? Вы… оба?

— Да, — немедленно сказал Завулон. — Можешь. Все, что я знаю о происходящем, я скажу.

Гесер поморщился, но кивнул.

— Надя за завтраком сказала мне, что ее охраняют трое. От обоих Дозоров и Инквизиции, причем Инквизитора мы с женой не замечали, — сказал я. — А Светлана, когда отвозила Надю в школу, заметила двух Темных и Светлого.

— Ты решил, что это та вампирша, — сказал Гесер.

— Да, мы так решили, — кивнула Света. — И были правы… хотя бы в этом.

— Дальше все просто, — продолжал я. — Кинулись в школу…

— Почему не открыли портал? — спросил Завулон.

— Порталы на территории школы заблокированы, — хмуро сказал Гесер. — Оттуда — можно, туда — нельзя. Я снял защиту для нас с тобой персонально, Завулон.

— А почему не бежали через Сумрак? — продолжал допытываться Завулон. — Время бы сэкономили.

— Вход в Сумрак тоже закрыт, — сказал я. — Максимум добежали бы до ограды школы. Это… все равно что включить сирену, подъезжая.

— Разумно, — одобрил Завулон.

— Во дворе лежал убитый Инквизитор. Мы подумали, что это сделала вампирша…

— Каким бы образом вампир мог нанести такие раны… — пробормотал Гесер. К счастью, это был не вопрос. Наверное, согласился списать нашу глупость на родительскую панику.

— Вбежали в школу, увидели раненого охранника, спящих детей… Кинулись наверх.

— Дальше не надо, там мы уже все видели, — любезно сказал Завулон.

Вот же негодяи! Весь наш отчаянный бой шел у них на глазах.

— Надя, что помнишь ты? — спросил Гесер.

Надя вздохнула:

— Почти ничего. Шел урок. Потом… во дворе был выплеск Силы. Очень мощный. Я даже решила укрыться «сферой невнимания» и выйти посмотреть… ну, мам, а что такого? Ситуация же особенная…

— Продолжай, — сказал Гесер.

— Но тут через Сумрак пошла… — Надя задумалась на миг. — Волна. Что-то приближалось. Я не видела, только чувствовала опасность. Поставила «сферу», вскочила, кинулась к окну. Я подумала, что надо выпрыгнуть, слевитировать… И все. Через миг меня папа разбудил и крикнул, что маме нужна помощь.

— Мы просто купаемся в информации! — сказал Завулон радостно. — Надо отметить. Никто не против кофе? Сигары? Может быть, коньяк?

Несколько секунд висела тишина. Потом Гесер спросил:

— Завулон, когда я тебя позвал, ты не злоупотреблял какими-нибудь средствами для расширения сознания?

— Что? — возмутился Завулон.

— Ты не пил виски на дегустации в Лондоне? Не глотал таблетки на вечеринке в Таиланде? Не нюхал кокаин в Лас-Вегасе?

— Я работал над документами, — обиженно сказал Темный. — Масса бюрократической волокиты. Я просто счастлив вырваться из этого унылого бумагомарательства… Извини, Гесер, но ты меня обижаешь!

Начальники Ночного и Дневного Дозоров буравили друг друга взглядами. Оба чего-то недоговаривали. Оба хитрили. Оба валяли дурака — только каждый в своей манере.

Как всегда, в общем.

— А теперь я хочу услышать то, что скажете вы, — сказал я. — И если мне покажется, что вы… не важно, кто из вас… недоговариваете — я беру жену, дочь и сваливаю отсюда.

— Куда? — заинтересовался Завулон.

Я широко улыбнулся ему.

— Туда, где нас никто не найдет, — холодно сказала Светлана. — Хватит, Великие. Вы долго играли нами втемную… оба. Теперь сыграете всветлую — или мы будем сами разбираться со своими проблемами.

— Что случилось с охраной? — спросил я. — Кто эта вампирша и почему она пришла нам на помощь? Почему вы, Великие и мудрые, боялись показаться?

Гесер и Завулон смотрели друг на друга.

— Давай ты, — сказал Гесер. — У тебя легче получается говорить правду.

Завулон кивнул. На миг задержал взгляд на Наде — будто колебался, стоит ли говорить при ней. Но выгонять ее не стал.

— У нас кризис, Антон. Серьезнейший кризис за последние две… самый серьезнейший на моей памяти, а я помню многое.

— Серьезнее, чем Тигр? — спросил я недоверчиво.

— Час назад все пророки и все Высшие предсказатели выдали одно и то же предсказание, — сказал Завулон.

— Чьи пророки и предсказатели? — резко спросил я. — Темных?

— Темных. Светлых. Какая в общем-то разница? — Завулон иронически улыбнулся.

— Это как раз, когда я позвал на помощь… — понял я.

— Нет. Чуть раньше. Как раз когда вокруг школы, где учится Абсолютная, началось побоище.

— Понятно, — кивнул я. Значит, к моменту моего призыва о помощи Светлые уже пытались разобраться с предсказанием. И Темные тоже. И, наверное, оперативные штабы работали сами по себе, а Гесер и Завулон уже обсуждали происходящее приватно… хотя нет, Гесер же спросил Завулона, где тот был… — Какова зона пророчества? Москва? Область? — меня вдруг обожгло неприятным предчувствием. — Россия?

— Ты невнимательно слушал, — внезапно вступил в разговор Гесер. — И я тебе неоднократно говорил — оставь в прошлом человеческую географию…

— Все Иные, Антон, — сказал Завулон. — Все Иные пророки и все Высшие Иные-предсказатели. Все в мире. Хорошо, что таких немного.

Я облизнул пересохшие губы. Способности к предсказанию есть в каждом из нас. В самом грубом виде «просчитывание вероятности», когда даже слабенький Иной (порой неинициированный) знает, где на дороге будет пробка или на какой самолет не стоит садиться.

Для Высших Иных — включая и меня — становится возможным сознательно предвидеть вероятность того или иного события. Тут только очень важно заранее понимать, какие события вообще имеют вероятность случиться…

Предсказатели видят будущее постоянно. Даже неосознанно. Их мир — это колышущееся месиво из вероятностей человеческой истории. В этом вареве Украина воюет с Россией за Крым, президент Обама принимает ислам, папа Римский совершает каминг-аут, в Нидерландах законодательно разрешают каннибализм в лечебных целях.

Ну и куда более невероятные события для предсказателей тоже реальны.

Единственное, чего не видят предсказатели, — это судеб Иных. Все мы, ходящие в Сумрак, скрыты им. Наши жизни, наши поступки не читаются так просто.

Нас видят пророки.

Они вообще видят все. К счастью — не всегда, и обычно неприцельно. Пророка нельзя попросить увидеть «что-то» — он сам (ну или Сумрак за него) решает, что пророк увидит и как сообщит миру.

— Что предречено? — спросил я, даже не удивляясь той старомодно-вычурной фразе, что слетела с моих губ. Она была сейчас уместна.

— Пролито не напрасно, сожжено не зря. Пришел первый срок. Двое встанут во плоти и откроют двери… — Завулон внезапно осекся. Он смотрел на меня, и в его взгляде, во взгляде давнего, безжалостного, неизбывного врага, я отчетливо прочитал… ну, ладно, не жалость. Сочувствие. Но какое-то унылое, и к себе тоже. Так могла бы смотреть первая скрипка на второго тромбона, стоя на палубе тонущего «Титаника».

— Три жертвы, на четвертый раз… — сухо сказал Гесер, глядя на нас.

— Пять дней остается для людей, — сказал Завулон.

Я почувствовал, как Светлана обняла нашу дочь, прижимая к себе. Я не пошевелился.

Я как-то перестал любить красивые жесты в последние годы. И красивые слова — тоже. А пророчества — они всегда избыточно красивы.

— Шесть дней остается для Иных, — сказал Гесер.

— Для тех, кто встанет на пути, не останется ничего, — добавил Завулон.

И вдруг улыбнулся ослепительной улыбкой.

— Шестой Дозор мертв, — продолжил Гесер. — Пятая сила исчезла. Четвертая не успела.

— Третья сила не верит, вторая сила боится, первая сила устала, — закончил Завулон.

Несколько секунд висела тишина.

Потом Надя спросила:

— Вы репетировали?

— Что? — переспросил Гесер, будто не услышал.

— У вас так складно выходило. Один закончил, другой начал.

— Это пророчество, девочка, — сказал Гесер. — Пророчество, которое только что озвучили все пророки Земли. Я полагаю, что вам грозит смерть. Тебе, твоему отцу и твоей маме. Вы — те трое, за которыми пришли двое.

— Я поняла, — сказала Надя. — Все почти открытым текстом… для пророчеств. Нашу семью идут убивать. Через пять дней умрут все люди. Еще через день — умрут Иные. Это отсчет дней от пророчества или от нашей смерти?

— Мы пока не смогли точно понять, — сказал Завулон извиняющимся тоном. — Возможно, отсчет уже пошел, возможно — был сорван, когда ты уцелела. Все пророчества нарочито туманны…

— И поэтому вы, едва прозвучал наш вопль о помощи, явились наблюдать — а не помогать, — сказала Светлана ледяным голосом. — Чудесно. Гесер, ну ты же знаешь, какого я о тебе мнения, да?

Гесер заерзал на удобном широком стуле. Казалось, что ему одновременно хотелось и начать извиняться, и рявкнуть что-нибудь резкое.

— Света, перестань, — попросил я. — Хорошо. Гесер, Завулон, мы вас услышали. Я признаю обоснованность вашей осторожности. Мы все умрем, я понял. Теперь я хотел бы узнать, что вы поняли, наблюдая за происходящим, какую помощь готовы нам оказать и есть ли в архивах Дозоров и Инквизиции хоть какие-то материалы по данной теме?

Гесер посмотрел на Завулона. Завулон посмотрел на Гесера.

— Твою налево… — внезапно выругался Завулон, что было для него совершенно нехарактерно. — Ну, ты его подготовил, я уверен…

— Не мухлюй, — сказал Гесер.

Завулон опустил руку под столешницу — и извлек ее оттуда уже не пустой. В его ладони была старая, потемневшая, закопченная курительная трубка, вырезанная то ли из камня, то ли из давно окаменевшего дерева.

— Гони, Темный, — сказал Гесер.

Завулон молча протянул ему трубку.

— Может, еще скажешь, что именно Мерлин из нее курил? — спросил Гесер, явно наслаждаясь торжеством момента. — Табака тогда в Европе не было.

— Тебе ее в руках противно станет держать, если я скажу, что именно он курил, — буркнул Завулон.

Гесер усмехнулся и спрятал трубку в карман пиджака.

— Так это все была ложь? — спросила Светлана напряженным голосом.

— Нет, — ответил Гесер. — Чистая правда. Но я все-таки рискнул побиться об заклад, что ни Антон, ни вы с Надей не начнете паниковать. Курительная трубка Мерлина — это уж слишком желанный приз. Даже если обладать им осталось всего пять дней.

### Глава 3

Хуже всего было то, что ни Гесер, ни Завулон ничего особенного в Иных-предателях не заметили.

Это были именно они — Светлый маг Денис и Темный маг Алексей. Во всяком случае, их ауры остались прежними. И даже уровень их Силы — на взгляд со стороны — не изменился. Третий у Дениса, четвертый у Алексея.

Но при этом они оперировали такими энергиями, что Великие предпочли избежать боя.

— Я бы определил их как Высших, — сказал Гесер. — Но не по аурам, по силе заклинаний.

— И сами заклинания совершенно необычные, — добавил Завулон. — Я ни разу не сталкивался ни с чем подобным.

— Может быть, они замаскировались? — предположила Светлана.

Гесер тяжело, недовольно посмотрел на нее.

— Может быть. Только видишь ли, Света… Ты от меня замаскироваться не сможешь. Как и я от тебя. Вот Наденька — она сумеет. Маскировка возможна только у более сильного Иного.

— Так что же, они тоже «нулевые»? — спросила Надя. — Как я?

— Аты сама что почувствовала? — заинтересовался Гесер.

— Я вообще не поняла, кто это, — призналась Надя. — Только приближающаяся сила… и чувство опасности. Как цунами.

— Похоже это на Тигра? — вдруг спросил Завулон.

Надя энергично замотала головой.

— Нет! Тигра вообще почти не видно было. Только… рябь такая… — Она пошевелила в воздухе пальцами. — Если приглядеться.

Беда с этими описаниями неописуемого. Наде три года было, когда она поставила меня в тупик словами «Второй слой Сумрака — он соленый!».

— Значит, это не Сумрак, — сказал Завулон. — Ну, скорее всего.

— Нас хочет убить неизвестно кто и неизвестно почему, — сказал я. — Замечательно. И самые великие маги России ничего не могут понять. А вампир?

— Вампирша, — уточнил Гесер. — Увы, Антон. Это была Высшая вампирша в атакующей фазе. Пытаться ее разглядеть — все равно что считать взмахи крылышек у колибри, зависшего над цветочным бутоном.

Завулон с удивлением повернулся к Гесеру. Достал из кармана пиджака сигару (уже зажженную), затянулся, после чего сказал:

— Враг мой. Сегодня удивительный день. Скажи, ты никогда не подумывал начать писать стихи?

— О чем ты? — поразился Гесер. — Мелкие колибри делают до ста взмахов крыльями в секунду, что превышает физиологические возможности человеческого зрения. Вампир в атакующей фазе достигает скорости до ста пятидесяти — ста восьмидесяти километров в час, что на коротких расстояниях делает его неразличимым. Мне кажется, я очень четко и адекватно охарактеризовал ситуацию.

— А… — сказал Завулон. — Понятно. Проехали, мне показалось… Да, Антон, твой шеф прав. Это была Высшая вампирша, разглядеть ее было нереально.

— Доказательств тому нет, но исходя из бритвы Оккама — очевидно, что та самая, — добавил Гесер.

— Какая «та самая»? — заинтересовался Завулон.

— Не важно, — махнул рукой Гесер. — Была у нас на днях серия… инцидентов. Антон как раз ею занимался.

— Серия инцидентов с вампиром? — Завулон приподнял бровь. — И вы не заявили протест? Любопытно…

— Не важно, не важно, — повторил Гесер таким фальшивым тоном, что ему не поверил бы и ребенок. — Очевидно, вампирша решила защитить Антона в надежде на снисхождение… Я обязательно буду держать тебя в курсе…

Завулон ухмыльнулся. Я не сомневался, что теперь весь Дневной Дозор кинется искать вампиршу. Похоже, этого Гесер и добивался.

— Значит, все пророки в мире сговорились и предвещают конец света, — сказал я. — Простите, Завулон… конец света и тьмы. На мою семью напали сошедшие с ума Темный и Светлый, причем они орудуют такими силами, что два Высших мага России предпочли наблюдать, но не вмешиваться в происходящее. И этих спятивших предателей отогнала Высшая вампирша, инцидентами с которой я занимался… Просто великолепно. Что посоветуете, Великие?

— Антон, ты мне ничуть не симпатичен, — искренне сказал Завулон. — Но твоя дочь очень важна. Обидно, что она Светлая, но раз уж так вышло — пусть будет Светлой. Поэтому я склонен защищать тебя и твою семью. Опять же, я уверен, что ваши жизни как-то связаны с жизнями всех Иных… да и всех людей, если уж на то пошло. Так что… предлагаю защиту и покровительство в стенах Дневного Дозора.

Я хмыкнул.

— Завулон, дорогой, поверь, что я сам сумею обеспечить безопасность своих сотрудников, — сказал Гесер. — Хотя, конечно, буду рад видеть твоих упырей… во внешнем кольце оцепления. Похоже на то, что наши спятившие сотрудники беззащитны перед вампирами. Очень странная, но интересная ситуация! Будем работать!

Я посмотрел на Светлану. Она едва заметно кивнула. Я взял Надю за руку и дважды надавил ей на мизинец.

— Хорошо, папа, — сказала дочь.

Вокруг нас затрепетали синие потрескивающие полотнища света. Стол развалился на части там, где они пронзили дерево. Под нашими ногами задымился узорчатый паркет из карельской березы. Потолок пошел трещинами.

— Прекрати! — рявкнул Завулон, вскакивая с места.

— Песок и маятник, папа, — внезапно сказала Надя.

Мгновение я смотрел на нее. Потом решил, что понял. И ответил:

— Утром восходит синяя Луна.

Гесер нахмурился. Он продолжал спокойно сидеть, глядя на нас, но последние фразы явно были непонятны и вывели его из себя.

Перед нами раскрылся темный провал портала. Мы встали, я отпихнул ногой стул — тот влетел в стены из синего света и рассыпался щепой.

— Извините, Великие, — сказал я. — Нов силу сложившихся обстоятельств я вынужден взять безопасность своей семьи в свои руки.

Светлана шагнула в портал первой, не выпуская руки дочери. За ней пошла Надя, а следом, продолжая сжимать ее ладонь, я. Если бы я хоть на долю секунды отпустил руку дочери — портал перемолол бы меня в фарш.

— Я же тебе говорил, Темный, — донесся до меня голос шефа. — Кисет Мерлина, будь так добр!

К сожалению, я вошел в портал, который сомкнулся за моей спиной, и не услышал то, что ответил Гесеру Завулон.

Вокруг было темно. Я поднял свободную руку, помахал ею в воздухе. Никакого эффекта. Тогда я засветил на кончике пальцев «светлячка» — самое, пожалуй, простое из всех заклинаний.

Ровный белый свет залил просторную комнату.

Датчик движения на стене, похоже, вышел из строя. Все-таки я не появлялся здесь два года. Я прошел к стене, щелкнул выключателем. Свет был — под высоким потолком включилась люстра. Старая уродливая люстра из гнутых латунных трубок и рожков из мутного белого стекла. Сделана небось где-нибудь в середине двадцатого века.

— Что за синяя Луна, папа? — спросила Надя.

— А что за песок и маятник?

— Ну… я подумала, что если ляпну какую-нибудь чушь, — сказала Надя, — то Великие будут пытаться найти в ней скрытый смысл. И меньше шансов, что они отследят портал.

— Я понял. И решил поддержать.

Светлана тем временем обходила комнату. Ничего особенно интересного в ней не было. Мебель древняя, югославский гарнитур тех времен, когда Югославия еще была большой страной, а не кучкой враждующих территорий. Два дивана. Окно задернуто тяжелыми пыльными шторами. Светлана отдернула штору — за ней была кирпичная стена. Единственной относительно современной вещью был плоский телевизор, впрочем — дешевый и непритязательный.

— Это что за город? — спросила Светлана.

— Я же рассказывал. Питер.

— Точно, — кивнула она, — совершенно не чувствую окружающую ауру.

— Мы старались, — обрадовалась Надя.

Эту квартиру в центре Санкт-Петербурга я купил три года назад, после чего долго и скрытно маскировал. Привлекла она меня тем, что находилась в старом доме девятнадцатого века, который много раз перепланировывали, перестраивали, дробили просторные «барские» квартиры на коммуналки и отдельные клетушки. Где-то в пятидесятых годах и возникла эта странная квартирка — с заложенным кирпичом окном (все равно окно выходило в мрачный темный двор-колодец), крохотной ванной комнатой (сидячая ванна из чугуна и стоящий к ней впритык унитаз). Кухни как таковой не было, имелось что-то вроде просторного шкафа, в котором помещались электроплитка и крохотный столик.

Раньше здесь жила древняя бабушка, происходившая из богатой купеческой фамилии. Кажется, ее предки владели не то всем домом, не то парой этажей в нем. Бабушка пережила революцию, гражданскую войну, блокаду Ленинграда, преподавала французский язык и переводила с него какие-то книжки, жизнь проводила в одиноком девичестве, при этом щедро одаривая соседских детей сладостями и игрушками. Жизнь в маленькой комнате без окна и кухни ее ничуть не смущала.

А потом, в шестидесятые годы, уже перед пенсией, она ухитрилась получить разрешение — и уехала в Париж, где и прожила еще четверть века, напоследок успев дважды выйти замуж за французов и со скандалами с ними развестись. В свою странную квартиру она перед этим прописала какого-то дальнего родственника. В общем — интересная судьба, можно лишь руками развести.

Родственник пытался в квартире жить, обставил посовременнее, разобрал кирпичи, открыв окно в темный дворик. Через полгода он не выдержал и заложил окно обратно. Еще через полгода запил. Потом поменял квартиру, в которой, похоже, уютно себя чувствовала только старушка, на квартиру в пригороде.

Новый хозяин благоразумно в квартире жить не пытался, а вместо того пытался, зацепившись за этот дорогой и красивый дом, откупить себе соседские комнаты и объединить в одну квартиру. Но у него так ничего и не вышло. Квартиру использовали как место свиданий, как залог, как подарок новобрачным, как склад для всякого барахла.

Может быть, и для более темных дел — я не проверял.

Потом ее купил я — через подставного человека. И в течение месяца стирал все следы квартиры из окружающего мира. Нет, она по-прежнему проходила по городским документам, я платил за освещение и воду (точнее — деньги сами уходили с заведенного анонимного счета электронной валюты). И среди дверей на лестничной клетке была старая деревянная дверь, ведущая в странную квартиру.

Вот только многослойные завесы защитных и маскировочных заклинаний скрыли квартиру от всех — и Иных, и людей.

Светлана здесь даже не появлялась. Нет, в целом она мою идею одобрила — абсолютно защищенное место, про которое не знает даже Гесер… У каждой женщины еще с пещерных времен есть потребность иметь надежную нору. Но обустройство убежища она полностью доверила мне — как организатору, и Наде — как бесконечному источнику Силы.

— Телефон работает, — сказал я, поднимая трубку старого проводного телефона. Прошел в крохотную ванную комнату. — Вода… вода есть… только спустить надо, — глядя на ржавую жидкость, текущую из крана, признал я.

— Телевизор, — гордо сказала Надя. — Это я папу заставила телевизор поставить. Тут был «Горизонт» старый. Вот такой! — Она развела руки. — Он работал, но он даже не цветной был!

— В унитазе надо спустить воду много раз, — сказал я. — Там налито масло в качестве гидрозатвора. В душе тоже. Еда в шкафчике на кухне — консервы, галеты, супы в банках, сахар, чай, кофе.

— Мне не нравится, к чему ты клонишь, — сказала Светлана.

— Еще там есть бутылка коньяка и несколько бутылок вина, — сообщил я.

— Все равно не нравится.

— Света, что бы ни случилось с теми охранниками — они в первую очередь охотились на Надьку, — сказал я. — Это место не известно никому и максимально защищено. Я думаю, что оно надежнее дозорных офисов.

— Пап, а что на диске? — спросила Надя, поднимая компьютерный винчестер с телевизионной тумбочки.

— Кино. Все то, что ты любила три года назад. Мультики и сказки.

— Папа! — возмутилась Надя.

— Извини, я не подумал обновить видеотеку, — сказал я. — А то залил бы на диск аниме и фантастику.

Надя надулась.

— Я согласна, что Наде стоит остаться здесь, — сказала Светлана задумчиво. — Но с какой стати мне…

— Чтобы наша дочь не сделала какую-нибудь глупость, — пояснил я. — Извини, Надя. Но я бы не хотел, чтобы ты из-за дурного предчувствия или просто от скуки вышла отсюда — и наткнулась на тех двоих… Останьтесь здесь, девочки. Я приду за вами через день-два. А пока спрячьтесь.

Светлана кивнула. Неохотно, раздраженно, но соглашаясь с моей логикой.

— Что ты будешь делать?

— Все то же, что обычно, — сказал я. — Искать плохих ребят и защищать хороших парней.

— Тебе нужен пророк, — сказала Надя.

— Да, доча. И он у нас есть.

Надя кивнула.

— Еще больше тебе нужна боевая поддержка, — сказала Светлана. — Извини, но… один ты не справишься.

— У меня есть идеи и на этот счет, — сказал я. — Не волнуйтесь.

— Связь? — спросила Светлана.

— Никакой, — сказал я. — Все можно отследить. Я… загляну к вам через сутки. Сделаешь кофе, ладно?

Светлана кивнула. Потом порывисто обняла меня. Надя фыркнула и отвернулась, разглядывая винчестер, будто могла на взгляд прочитать его содержимое.

Хотя я бы не стал зарекаться, возможно — она и могла.

Портал, который открыла по моей просьбе Надя, вывел меня обратно в переговорную комнату.

Там ничего не изменилось — только попавшийся под горячую ногу и развалившийся стул убрали.

А так — Завулон сидел, мусоля в губах сигару, Гесер старательно набивал трубку Мерлина содержимым кисета Мерлина.

— Вернулся, — даже не глядя на меня, сказал Гесер. — Что ж, не могу тебя осуждать. Рано или поздно каждый из нас понимает, что тайное убежище — полезная вещь.

— На мое возвращение вы не спорили? — поинтересовался я.

— Нет, — ответил Завулон. — Вот в том, что ты вернешься, я был уверен. Я не ожидал, что тебе хватит ума спрятать родных.

По его меркам, это был серьезный комплимент.

— Я готов слушать дальше, — сказал я, садясь.

— Дальше ничего нет, — ответил Гесер.

— Как нет? Что случилось с нашими ребятами? Что с вампиршей?

— Все аналитики уже за работой, — ответил Гесер. — Но пока мы знаем не больше твоего. Можешь подключиться к ним, можешь работать самостоятельно. Могу придать тебе несколько человек.

— Тоже готов помочь, — согласился Завулон. — Можешь и к моим аналитикам присоединиться.

Кажется, он не шутил.

— Гесер, я прошу разрешения на ведение самостоятельного расследования, право на привлечение любого из сотрудников Ночного Дозора, пользование архивами, спецхраном, первоочередного рассмотрения моих запросов учеными.

— Ты получаешь это право, — сказал Гесер. Протянул руку в сторону Завулона, раскрыл ладонь.

— Чего? — недоуменно спросил Завулон. — Клясться Тьмой и Светом?

— Спички дай.

— А, — Завулон достал из пиджака коробок спичек. — Держи, эстет.

Гесер молча зажег спичку, подержал чуть, давая выгореть головке, потом стал аккуратно прикуривать трубку.

— Ты точно не хочешь знать, что куришь? — спросил Завулон.

— Нет. Мне достаточно того, что Мерлин это курил.

Завулон пожал плечами.

— Темный, у меня есть просьба и к тебе, — сказал я.

— Слушаю.

— Мне нужна машина, — сказал я. — Я сейчас поеду в школу, посмотрю на следы, поговорю с нашими, кто там работает…

Завулон достал ключи и бросил мне через стол.

— Держи. Можешь не возвращать, она мне уже надоела.

— Спасибо, — кивнул я. — Второе — мне нужно, чтобы твои аналитики и архивисты отвечали на мои запросы.

Завулон подумал.

— Хорошо. Но они будут отвечать только на запросы, касающиеся происходящего.

— Разумно, — согласился я. — Третье…

Завулон засмеялся:

— Ты вырос, Антон. Лет пятнадцать назад ты бы вообще ничего от меня не принял… А теперь «хочу здоровья, денег и потенции — это во-первых…».

— Нет, всего три пункта, — успокоил я его. Покосился на Гесера — дымок от трубки шел неприятный, едкий. Но Гесер с невозмутимым каменным лицом курил. — Машина. Информация… Хоть сколько-то информации, я понимаю, что ты придержишь часть. И третье — я должен поговорить с самым старым вампиром.

Завулон нахмурился:

— Любопытно. Возможно, тебя устроит мастер вампиров Москвы? Или глава европейской организации?

— Мастер Екатерина слишком молода, — сказал я. — Ей и двухсот нет, верно? Мастер Леонард постарше, но он давно не у дел и, говорят, не вылезает из гроба. Мне нужен не обязательно главный, но как можно более старый.

— Впечатлен, — признал Завулон. — Но скажу тебе по секрету — это очень хорошо, что Леонард свихнулся на воздержании и спит в своем склепе. Всем проблем меньше… Хорошо, Антон. Я примерно понял, кто тебе нужен и как я его уговорю к тебе прийти. Но вот на откровенность его выводи сам, тут моей власти нет.

Я кивнул.

— Вечером будь у себя дома, — сказал Завулон. — Я позвоню тебе, когда гость будет подходить.

— Рискуешь, — вымолвил Гесер.

— Если позволите шеф, то рискну, — сказал я, вставая. — Звоните, пишите, шлите телеграммы. Посылки не забывайте.

— Удачи, Антон, — догнал меня в дверях голос шефа. Гесер продолжал сидеть рядом с Завулоном, похоже, после моего ухода их разговор только и начнется всерьез. Потом Гесер закашлялся. — Нет, ну что это за дерьмо?

— А я тебе намекал, — ехидно ответил Завулон.

Машину я попросил не потому, что не имел своей или не мог реквизировать любую понравившуюся.

Мне хотелось увидеть пределы, до которых готов двигаться Завулон. Ну и если выгорит — я на это особо не рассчитывал, — то продемонстрировать Темным, с которыми придется общаться, что я в фаворе у их шефа.

Ездил Завулон на «семейной» машине «вольво», пусть это и был нормальный седан, а не какой-нибудь раздутый паркетник. Хорошая машина, но никакой излишней показухи. И в салоне все было аккуратно, обжито, чуть-чуть обустроено под вкус хозяина — и в то же время абсолютно стерильно. Никаких намеков на личность владельца. Пачка бумажных носовых платков и салфетки для рук в «бардачке», видеорегистратор на стекле.

Ну а чего я ждал?

Черепа, в котором курятся благовония?

Журнала с записями совершенных за день злодеяний?

А еще было забавно, что с машины исчезли все заклинания. Они тут были, я еще чувствовал слабый след. Защитные, маскировочные, сервисные… Но пока я спускался из офиса, пока искал машину на стоянке — она стала абсолютно обычной, человеческой.

Что ж, и этого стоило ожидать.

Я набросил на машину легкую завесу от гаишников. От камер слежения даже защищаться не стал — Завулон сам снял защиту, вот пусть ему штрафы и приходят.

И поехал к Надиной школе.

Двор был чист, останки убитого Инквизитора исчезли. На входе сидел охранник, очень похожий на раненого, вот только был он внештатным сотрудником Дневного Дозора, Иным, и если уж важны детали — вампиром.

Я ему кивнул, он встал и вежливо поклонился.

В коридорах было пусто, шел урок. Только на третьем этаже мне встретился мальчик, идущий по коридору. Глаза у мальчика были пустыми, сонными.

— Что ты делаешь? — спросил я. — Куда ты идешь?

— Мне надо учиться. Я иду в туалет, — ответил мальчик. — Я сказал, что мне нужно в туалет. Я на самом деле хочу писать. Но я сказал про туалет, потому что хотел покурить в туалете. Но мне надо учиться!

Мальчику было лет двенадцать-тринадцать, в этом возрасте слово «пописать» не произносят, тем более незнакомым взрослым. Могут сказать «поссать» или «отлить», если уж ребенок интеллигентен донельзя.

Я глянул на него через Сумрак. Ага, понятно. Он, как и все находящиеся в школе, был под легким заклинанием концентрации. Сейчас, может быть, впервые в истории всеобщего образования все находящиеся в школе дети действительно учились.

Вот только в этом подростке тяга к никотину (это очень, очень сильный наркотик) сейчас боролась с внушенной тягой к знаниям.

— Ты отольешь и вернешься в класс, — сказал я. — Тебе очень хочется учиться. А курить тебе больше не хочется, сигареты вызывают у тебя отвращение.

— Я хочу учиться, — сказал мальчик, расслабившись, и двинулся дальше.

А я пошел к классу, где охранники настигли Надю.

Там, конечно, занятий сейчас не было. Там шел ремонт. Двое мужчин в спецовках, ведро раствора, кирпичи…

— Здравствуй, — сказал я. — Эсан? Адриан?

Парни повернулись ко мне. Эсан был пятого уровня, Адриан — шестого. Оба — из резерва Ночного Дозора.

— Вот только не прикалывайтесь, Городецкий! — сказал Эсан.

Ему было за сорок. Очень интеллигентный дядька, на родине в университете преподавал, даже какой-то учебник успел написать. Потом уехал в Москву на заработки, занимался отделкой квартир. У нас и выяснилось, что он Иной — его обнаружил и инициировал Семен, затеявший у себя ремонт.

— Я не буду, — сказал я.

Адриан, молодой и чернявый парень, весело улыбнулся:

— А что такого? Тут заклинаниями не справишься, тут ремонт нужен. А у москвичей руки не оттуда растут. Таджик и молдаванин — это сила!

— Хорошо, — согласился я. — Сила.

Насколько я знал, сейчас оба недавно обретших способности Иных владели на паях маленькой строительной фирмой. Почему бы и нет? Прекрасное, светлое ремесло.

К тому же всем Иным полезно, когда есть знакомый строитель.

— Ребята, где наши?

— Сейчас уже на четвертый этаж прошли, — сказал Адриан.

Я двинулся вверх. На полпути меня обогнал парнишка, несущийся из туалета обратно навстречу знаниям. Какая же чудесная успеваемость будет в этой школе несколько дней!

На лестнице я встретил Ласа.

— Городецкий! — радостно воскликнул он. — А говорили, ты с шефом куда-то умчался!

— Уже вернулся.

Лас посерьезнел, видимо, вспомнив, что происходило в школе менее двух часов назад.

— Как дочь?

— Все хорошо.

— А жена?

— Нормально. Справились.

Лас кивнул.

— Обязательно поставлю свечку нашему святому покровителю…

Я к религиозному просветлению Ласа относился хорошо, даже с симпатией. Но тут меня что-то торкнуло.

— Кому? — спросил я с подозрением.

— Илье. Илье Муромцу.

— Чей он покровитель?

— Ну… Нас. Иных.

— Это тебе священник сказал? — поинтересовался я.

— Нет, я сам соотнес. Воин. Боролся с нечистью. В детстве страдал параличом. Был излечен и инициирован тремя калеками-прохожими.

— Каликами! Перехожими!

— Да, извини, — не смутился Лас. — Но остальное-то верно.

— Поставь, — кивнул я. — Не вопрос… Что тут, в школе?

— Ну, приводим все в порядок потихоньку, — со скромной гордостью сказал Лас. — Меня, между прочим, поставили руководить операцией. Потому что я в этой школе когда-то…

— Учился?

— Нет, пение преподавал. На самом деле ничего не преподавал, просто мы с друзьями под этим соусом место для репетиций своего ансамбля имели… Так что место знакомое! Справляемся! Дети учатся, учителя учат, таджики делают ремонт, целители спасают раненых…

— Раненых?

— Ну да. Вампир-то порезвился. Он действительно вас спас?

Я кивнул.

Лас озадаченно покачал головой.

— Дела… Нет, вначале он тут не церемонился. Ранил охранника. Потом пробежал по классам, соснул кровушки…

— Что? — тут уже растерялся я.

— Восемь детишек! У всех по чуть-чуть, правда. Может, перед боем готовился?

— Может, — сказал я задумчиво.

— Вообще не понимаю я этих вампиров, — вздохнул Лас. — Это в средние века, допустим, если хочешь пососать свежей кровушки, без сифилиса и чумы, да чтобы еще без оспин, шрамов и вони, — только на детях и стоило кормиться. Нехорошо, конечно, но разумно! А сейчас, в наши дни, сосать кровь у детей? Там же сплошная химия! Все эти малоалкогольные коктейли! Никотин! Бургеры из пальмового жира! Дикое количество сахара из колы! Химические наркотики! Курительные смеси из укропа и петрушки! Прививки! Сплошная отрава!

— И кого бы ты порекомендовал? — спросил я. — Ну, если вдруг заделаюсь вампиром?

— Я этот вопрос для себя обдумывал, — кивнул Лас с совершенно серьезным лицом. — Сейчас наиболее правильной пищей был бы гражданин, занимающийся умственным трудом, в возрасте тридцати — сорока пяти лет. То есть он уже свое перебесился, здоровье не позволяет много безобразничать, в то же время еще не такой старый, чтобы набрать токсинов.

— Даже не знаю, что тебе сказать, — признался я. — Лучше сменю тему. Мне нужен седьмой «А» класс.

— То есть тебе нужен Иннокентий Толков? — ухмыльнулся Лас. — Мы его не заколдовывали, свой же парень, Иной. Он на первом этаже, в медпункте.

— Что?

— Да все с ним в порядке. Помогает нашему доктору в меру сил. И парню практика, и нам чуть легче.

Иннокентий Толков и в самом деле ассистировал нашему доктору. Был он облачен в слишком большой для него белый халат и относился к своему занятию со всей серьезностью.

Иван как раз заканчивал обрабатывать ранки на шее совсем мелкого пацаненка, едва ли не первоклассника. Мальчишка был словно из какой-то детской книжки — большеглазый, длинношеий, с растрепанными светлыми волосами, тихо сидел на медицинской кушетке, склонив голову набок, чтобы доктору было удобнее осматривать его шею. В общем — сплошное умиление, а не ребенок. По жизни, похоже, он был совершенно заводной, баламут и егоза, кошмар родителей и головная боль педагогов. Но сейчас, под заклинанием, мальчик сидел тихо, почти не моргая, и слушал доктора.

— И тогда ты вцепился Лене в шею и исцарапал до крови, — говорил Иван. — А она в ответ вцепилась тебе и тоже исцарапала. И учительница отвела вас в кабинет к доктору. Вы помирились. Учительница сказала, что если родители будут жаловаться, то вас обоих выгонят из школы — и Лену, и тебя. Пластырь!

Иннокентий подал пластырь. Увидел меня, вздрогнул, кивнул.

Иван ловко заклеил мальчишке шею и хлопнул по спине:

— Беги в класс. Учительница тебя ждет.

— Царапины? — с сомнением спросил я, пожимая Ивану руку.

— Укусы все поверхностные. — Иван пожал плечами. — Я бы даже сказал, что в большинстве случаев артерии и вены не были проколоты, пара капель капиллярной крови, и все… Я еще чуть-чуть подзатянул ранки, теперь можно списывать на детскую потасовку.

— Значит, кусали их не ради крови, — сказал я.

— Ну да. Кусали ради укуса. — Иван вздохнул. — Безумие какое-то… Я могу чем-то помочь?

— Мне нужен список всех укушенных, — сказал я. — Фамилия-имя-отчество. Желательно — в том порядке, как их кусали.

— Ну, ты усложняешь. — Иван покачал головой. — Ну… Попробую. Судя по местонахождению укушенных, вампир шел от дверей, периодически заходя в классы и кусая то детей, то учителей… Дай мне полчаса-час.

Я кивнул.

— Да не вопрос. Скинь мне список на мобильный, ладно? И еще — я заберу Кешу.

— Если он не против. — Иван посмотрел на парнишку. — Спасибо за помощь.

— Вам спасибо, дядя Иван, — ответил Кеша, стягивая халат. — Было интересно.

За годы, прошедшие с того момента, когда я его впервые увидел, Иннокентий Толков сильно изменился. Когда я его увидел первый раз, это был катастрофически толстый, потрясающе некрасивый и плаксиво-истеричный ребенок. Ну, бывают такие дети, что уж говорить.

Сейчас Кеше было четырнадцать. Он был почти ровесником Нади, но учился на класс младше. Он оставался полным, наверное, это навсегда, но уже не столь несуразно толстым — вытянулся и «перерос». Некрасивость его тоже никуда не делась, но каким-то удивительным образом переплавилась в то, что женщины смущенно называют «по-мужски красив». То есть понятно было, что красавцем он никогда не станет, но бабы на него заглядываться будут. Такой казус очень часто бывает с актерами, особенно русскими и французскими…

Ну и о плаксивости больше вспоминать не стоило. Очень серьезный, собранный парень. Очень взвешенно говорящий.

Пророк!

— Буду, — сказал он, подходя ко мне и протягивая руку.

— Что «буду»? — спросил я, здороваясь.

— Мороженое. Вы же хотели спросить, буду ли я мороженое? Мороженое, зимой — конечно, буду!

Я засмеялся.

— Кеша! Вульгарные предсказания — это не твой профиль. Ты пророк.

— Ну так вульгарный предсказатель и не сможет предсказать слова Высшего, — отпарировал Кеша. — Пойдемте, дядя Антон, я знаю рядом хорошую кафешку.

— А почему ты не спрашиваешь, как там с Надей дела? — укоризненно спросил я, пока мы шли по двору школы.

— Зачем? Я знаю, что с ней все в порядке.

Я тоже взял себе мороженого и чашку кофе. Кафешка была несетевая, уютная, здесь даже делали свое мороженое в итальянском стиле — мягкое, с фруктовыми наполнителями. Мне сладкого не хотелось, я пил кофе. Иннокентий с явным наслаждением поглощал фисташковое мороженое — похоже, он не часто себе позволял такую калорийную пищу.

— Ты сам-то помнишь пророчество? — спросил я.

— Нет. — Он поморщился. Это явно был неприятный момент — пророки редко запоминают то, что говорят. — Но я потом его прослушал, — Кеша облизнул ложку и начал цитировать: — Пролито не напрасно, сожжено не зря. Пришел первый срок. Двое встанут во плоти и откроют двери. Три жертвы, на четвертый раз. Пять дней остается для людей. Шесть дней остается для Иных. Для тех, кто встанет на пути, не останется ничего. Шестой Дозор мертв. Пятая сила исчезла. Четвертая не успела. Третья сила не верит, вторая сила боится, первая сила устала.

— Все верно, — сказал я. — Поможешь расшифровать?

— Почему я, дядя Антон? — искренне удивился Кеша. — У меня опыта совсем нет. Уровень вроде как высокий, но я же только учусь.

— Потому что я тебе доверяю. Потому что ты однажды выдал очень и очень важное пророчество. Потому что мы друзья. Потому что тебе нравится Надя.

Кеша слегка смутился. Не покраснел, не начал отводить глаза, но смутился. Однако ответил достойно:

— Мне очень нравится Надя, дядя Антон. И мне кажется, я ей тоже нравлюсь. Мы хотели с вами об этом поговорить. Через пару лет.

Я вздохнул. Почувствовал, что теперь моя очередь смущаться… И хорошо бы не покраснеть!

— Давай через… Э… Года через четыре-пять… Может, даже лучше шесть.

— Хорошо. — Подросток не стал спорить. — Но все-таки? Вы можете любого прорицателя или пророка позвать. Глыбу позовите, он умный дядька, он у нас спецкурс ведет…

— Понимаешь, Кеша, мне кажется, что в данном случае не нужно очень много знаний и ума. Наоборот, они будут отвлекать. Вот твердое знание основ — необходимо. И тут ты прекрасно подходишь, по спецкурсу у тебя одни пятерки. Рассказывай, как все было.

— Я сидел на уроке, — ответил Кеша. — Потом накатило… Впал в транс. У меня теперь вот… — Он засунул руку под рубашку и достал маленький диск, висящий на цепочке словно брелок. — Это записывающее устройство. Я очнулся, на меня все смотрят, хихикают. Ну, обычное дело… Сбрендил, кургу несет, рука-лицо… Я всех усыпил. — Кеша улыбнулся. — И стер всем память последней минуты. Стандартная процедура для пророков, все по учебнику, но я первый раз… Потом прослушал запись. Позвонил в Дозор, перегнал файл. Мне сказали, что я молодец, но что это было массовое пророчество. Ну… Я дождался, пока все очухались. Сидел дальше на уроке. Думал, что это за жесть такая… И тут по Сумраку словно судорога прокатилась… — Кеша поморщился. — Во дворе что-то жахнуло. Я попытался сквозь Сумрак посмотреть, ничего не увидел, только синий мох расползался во все стороны. И тут — раз… И меня накрыло. Когда у Нади заклинание сработало. Потом очнулся — надо мной стоит Темный. Смотрит так мрачно, потом говорит в телефонную гарнитуру: «У меня тут Иной, первый уровень. Светлый…» Ну, помог встать. В общем, без обид.

— А обдумать пророчество ты успел? — спросил я, болтая ложкой растаявшее мороженое. В кафе было тепло, обилие растений и грамотно выстроенный свет создавали ощущение летнего дня. Только за окнами начинало смеркаться, было серо и холодно. Начинал идти снег.

— Дядя Антон, я не волшебник, я только учусь, — предупредил Кеша.

— Принято. Говори.

— Ну, все эти цифры — они антураж. Они, конечно, чего-то значат. Но по большому счету — просто для красивости. Пророчество должно звучать грозно и загадочно, это нам Сергей Сергеич всегда говорит.

— Хорошо. — Я кивнул. — То есть мы учитываем, но не зацикливаемся на всех этих двоих-четверых…

— Пролито не напрасно, сожжено не зря, — начал Кеша. — Я думаю, это жертвоприношение. Пролили кровь. Сожгли кого-то. Ну, начало пророчества обычно довольно внятное бывает и обычно говорит о плохом…

— Хоть бы раз услышать пророчество о хорошем, — вздохнул я.

— Бывают! — утешил меня Кеша. — Дальше там что? Пришел первый срок… Это тоже кур га.

Кеша уже второй раз употребил это слово, и я не выдержал, поправил:

— Пурга.

— Не, пурга — это когда просто чушь говорят, а курга — когда чушь полная, вредная или для отвлечения внимания.

— Я отстал от молодежного сленга, — признал я. — Курта, значит?

— Курта, — уверенно сказал Кеша. — Пришел срок и пришел. Идем дальше — «двое встанут во плоти и откроют двери». Ну, это пурга. Наверное. Про тех двух спятивших дозорных, да? Тоже мне ценная информация… Потом «Три жертвы на четвертый раз». Вы, наверное, думаете, что это про вас? Вы, Надя, мама Надина… Да не факт! Кто угодно может быть. Никак четко не привязано. Если бы было «Нулевая и двое Великих, ее родители…».

— Такого не бывает, — вздохнул я. — Хорошо, ты меня чуть-чуть утешил. Но только чуть-чуть. Они шли к Наде, напали на нее, увидев нас — радостно переключились. Надя точно в списке этих трех жертв. Возможно, что и мы.

— Я хотел вас немного утешить, — признался Кеша. — Ну да… Наверное, все-таки про вас.

— Кеша, давай без утешений. Мы не дети.

— «Пять дней остается для людей. Шесть дней остается для Иных. Для тех, кто встанет на пути, не останется ничего». Тут все ясно, да?

— Только один вопрос. Пять дней начиная с чего?

— С момента четвертой попытки вас убить, — сказал Кеша тихо. — Если убьют.

— И тогда все погибнут? Вначале люди, потом Иные?

— Да, — поколебавшись, сказал Кеша. — Тут хоть прямо и не сказано про смерть, но общая тональность и использование разрядов, особенно цифр пять и шесть…

— Оставь детали, я тебе верю, — сказал я.

— Шестой Дозор мертв… — Кеша задумался. — Дядя Антон, вот это на самом деле самое важное. Самое-самое. Шестой Дозор.

— Почему?

— Потому что тут асимптота в точке перегиба, это значит…

— Верю! — Я вскинул руки. — Верю, Кеша.

— Шестой Дозор — это что? — спросил мальчик с любопытством.

— Ну, Ночной и Дневной Дозоры — это первый и второй, — сказал я. — Третий Дозор — Инквизиция. Четвертый Дозор — это органы СМИ. Пятый Дозор — это как пятая колонна, тайная организация внутри Дозоров… Шестой — о, ты спрашиваешь меня про Шестой Дозор…

У Кеши округлились глаза.

— Да шучу я, — вздохнул я. — Никто никогда не называл Дозоры цифрами. Есть пара дурацких шуток, но не более того. Шестой Дозор — полная бессмыслица.

— Должен быть смысл! — строго сказал Кеша. — Честное слово! У пророчеств есть законы!

— Хорошо, я буду думать.

— Пятая сила исчезла. Четвертая не успела. Третья сила не верит, вторая сила боится, первая сила устала. — Кеша развел руками. — Тут совсем непонятно, дядя Антон. Может, смысл и есть. А может быть, пурга или курга. Просто чтобы пророчество красиво звучало.

— Выходит, в сухом остатке — только Шестой Дозор, — сказал я. — Единственный хвостик, за который можно уцепиться.

Кеша виновато кивнул.

— Извините, дядя Антон… Я завтра спрошу Глыбу на уроке.

— Спроси. — Я встал, положил на стол деньги. Официантка, давно уже раздраженно смотрящая на нас (взяли два мороженых и кофе, сидели целый час), двинулась к нам от стойки. — Пойдем, я тебя отвезу домой.

— Да я сам, на метро…

— Нет, Кеша. Мне спокойнее будет. И все равно сейчас делать нечего, у меня одна встреча вечером, до нее… Кеша?

Иннокентий Толков стоял покачиваясь и слепо глядя на меня. Зрачки его медленно расширялись, глаза чернели, превращаясь в зловеще поблескивающие красными искрами провалы. Лицо побледнело, на нем проступили бисеринки пота.

Я замер.

Не надо мешать пророку, когда он впал в транс. На ногах он скорее всего удержится.

Может быть, это будет уточнение пророчества? Такое случалось. Или еще одно?

Глаза Кеши вдруг сузились, налились янтарной желтизной. Зрачок схлопнулся, расширился — и стал вертикальным. Я вздрогнул. Официантка, так не вовремя ринувшаяся за деньгами и оказавшаяся рядом, ойкнула.

— Антон, — сказал Кеша, глядя на меня. — Раз — отрока возьми с собой. Два — поспеши домой. Три — не тебе решать. Четыре — я приду опять.

Это не было похоже на пророчество. Это было похоже на то, словно пророка заставили говорить — и перехватили управление. Какие-то внешние формы, построение фраз — это было от пророчества. Содержание… Содержание было совсем иным.

— Что за нелепица? — воскликнула официантка плачущим голосом. — Не подобает приличным людям так вести себя!

— Простите великодушно, — ответил я, борясь с искушением добавить «сударыня». — Но это всего лишь детское баловство. Простите великодушно, примите за беспокойство…

Официантка чопорно кивнула, сгребла со стола деньги, приняла из моих рук тысячную купюру — и удалилась.

Стремление говорить велеречиво и старомодно — в меру понимания человеком и велеречивости, и старомодности — характерный признак близкого выброса Силы. Но каков должен был быть выброс, чтобы он подействовал на меня, Высшего?

И почему я его не заметил никаким другим образом?

Взгляд Кеши медленно просветлел.

Он потряс головой. Удивленно посмотрел на меня.

— Дядя Антон… Я пророчествовал? Второй раз в день?

— Нет, парень, ты нес полную кургу, — сказал я. — Пойдем.

— Домой? — робко спросил Кеша.

— Ко мне домой. Считай, что я тебя позвал в гости. Позвони матери…

— Она в Париже. С… — Кеша запнулся. — С мужем. Ну, как бы отчимом. Григорий Ильич его зовут.

— Как бы? — не понял я, беря у гардеробщика свое пальто. И наложил на нас с Кешей «сферу невнимания» — не стоит всем слушать наши разговоры, уж очень они странные.

— Это я их свел. — И вот тут Кеша впервые смутился. — Год назад. Подумал, ну что я такая скотина неблагодарная, мама ни с кем близко не сходится, все со мной, а она же еще не старая и могла бы сыскать в жизни свое счастье, возможно — даже родить мне брата или сестру. А дядя Гоша — хороший дядька. Добрый, неглупый, обеспеченный. Вот увез мать в Париж годовщину свадьбы отмечать. И меня звал, но я наотрез отказался, дабы не смущать их.

Кеша натянул куртку, застегнулся и искренне добавил:

— Я, наверное, его готов считать отцом. В некоем общечеловеческом смысле. Тем более что он искренне обо мне заботится… считая, что это мне нужно, пытается выступить образцом мужчины, которому я мог бы следовать в дальнейшей жизни. Это благородно и заслуживает отношения как к отцу Но увы, это слишком нелепо, учитывая обстоятельства. К прискорбию моему, я сам свел его со своей матушкой… Тьфу! Почему я так говорю?

— Мощный выброс Силы. Он влияет на подсознание, — пояснил я.

— А! Вспомнил, насучили! — обрадовался Кеша.

Мы забрались в машину, я включил мотор, поставил обогреватель на максимум.

— Так что со мной было-то? — спросил Кеша, шмыгнув носом. — Если я не пророчествовал…

— Тебя использовали как транслятор, — объяснил я. — Через тебя говорили со мной.

— Кто? — Кеша напрягся.

— А сам как думаешь?

Кеша вздохнул:

— Сумрак.

— Да, парень. Сумрак. Точнее — Тигр.

### Глава 4

Иннокентий бывал у нас дома. В свое время Надя взяла над ним своеобразное шефство, причем не столько в магических делах, сколько в обычных, человеческих. Нет, совсем уж они не подружились — все-таки Надя была почти на год старше, да и возраст у них был такой, когда мальчики и девочки дружить по-детски уже стесняются, а по-взрослому — не умеют.

Но все-таки Кеша иногда приходил к нам, о чем-то общался с Надей. Потом, по просьбе Нади, мы устроили его перевод в ту же школу, где училась она. Ночной Дозор был всецело «за» — специально пророка охранять бы не стали, все-таки не столько у нас сил, а вот за компанию с Абсолютной волшебницей — одной головной болью меньше.

Так что Иннокентий вполне привычно повесил куртку, разулся, пошел мыть руки. Я двинулся на кухню. Кофе — это хорошо, но мы все-таки не Италия какая-нибудь. Мы Россия, страна «чайная». Чай не пьешь — откуда силу берешь…

— Мне зеленый! — крикнул Иннокентий из ванной комнаты, на секунду опередив мой вопрос.

— Вот за такие штучки вас, пророков, никто и не любит! — ответил я. Но сам улыбнулся. Мальчишка играет со своей Силой, проверяет ее, стреляет из пушки по воробьям. Однако вдруг у него получится управлять способностями пророка так же свободно, как это умеют предсказатели?

Я заварил Кеше зеленый чай — обычный, с жасмином. Себе — крепкий девятилетний пуэр.

Пришел Кеша, сел за стол напротив меня. Благодарно кивнул, беря чашку.

— Дядя Антон, зачем Тигр попросил, чтобы я пришел к вам?

— Хочет поговорить, наверное. — Я пожал плечами. — С тобой и со мной сразу.

— Ну, я не велика птица…

— Ладно-ладно, не скромничай… Предчувствий нет?

Подросток покачал головой:

— Нет. Сумрак не предскажешь…

— Со мной у тебя получается.

— Это не предсказание, — признался Кеша. — Просто я вас знаю хорошо. Вы всегда, когда хотите поговорить, предлагаете пойти есть мороженое. А когда идете на кухню, спрашиваете, кто и какой чай хочет.

— Дедуктивный метод, значит.

— Ну… И чуть-чуть пророчества. — Кеша вдруг лукаво улыбнулся. — Я знаю, что завтра у меня будет утром горло болеть. Значит, наверное, мороженого наемся. Мне его нельзя зимой, вообще-то у меня горло слабое… А сейчас я знал, что напьюсь зеленого чая с жасмином. Значит, вы мне его сделаете. Ваши действия я предсказать не могу, а вот свои — да.

— Хороший фокус! — сказал я с уважением. — Молодец, парень!

Кеша кивнул, без ложной скромности принимая комплимент. Потом спросил:

— А мы кого-то еще ждем? Кроме Тигра?

— Мы? Блин… — Я вздрогнул. — Да, в общем-то. Завулон обещал, что ко мне заглянет один… Один Темный.

— Вампир? — уточнил Кеша.

— Совершенно верно. Очень старый вампир. Все-таки предвидишь?

— Да нет, не предвижу. Просто вижу. — Кеша взглядом указал на окно за моей спиной.

Я повернулся и едва удержался от дрожи.

На карнизе за окном сидела летучая мышь. Огромная, чудовищная летучая мышь — распластанные крылья раскинулись метра на два, голова была размером с человеческую, тело елозило на оконном отливе.

— А вот и гость, — тихо сказал я.

— Как они все-таки летают? — тоже понизив голос, сказал Кеша. — В ней же веса как во мне…

— Волшебство, парень, волшебство… — сказал я, вставая и подходя к окну. Летучая мышь смотрела на меня немигающим взглядом.

Только Высшие вампиры умеют превращаться в животных.

Но даже Высший вампир не смог бы вот так приблизиться к моей квартире, защищенной всеми возможными заклинаниями Света и Тьмы.

Я посмотрел на летучую мышь сквозь Сумрак. Сквозь первый, потом второй, а потом и третий слой.

На всех слоях она выглядела огромной летучей мышью — и ничего более. Да уж…

Я открыл створки. Вампир продолжал сидеть, глядя на меня.

— Я впускаю тебя, — сказал я. — Входи в мой дом. Разрешаю войти внутрь.

Повторенное трижды разрешение разрушило незримый барьер. Летучая мышь, тяжело переваливаясь на лапах и локтевых сгибах крыльев, перебралась на подоконник. Замерла.

Никто не знает, почему вампиры не могут войти в дом неприглашенными. Человеческие легенды врут почти во всем — вампиры отражаются в зеркалах, вампиры могут есть чеснок, солнечный свет им неприятен, но они его терпят, их не пугает серебро (впрочем, серебряная пуля работает не хуже свинцовой), они не боятся крестов и святой воды (разумеется, если пытающийся противостоять вампиру человек не является латентным Иным и не верит в Бога искренне и самозабвенно — тогда крест будет обжигать вампира, а вода — разъедать его плоть). Впрочем, водка или спирт обжигают вампиров еще сильнее.

А вот про запрет на вход в чужой дом — это правда.

— Отвернись, — сказал я Кеше. — Они не любят перевоплощаться при посторонних.

— Никто не любит, — хрипло произнесла летучая мышь, когда парнишка отвернулся. Это действительно был очень старый и опытный вампир — он даже научился говорить в животном облике!

Я отворачиваться не стал. Мой дом — мое право.

Вампир вскинул крылья, кутаясь в них, встал на подоконник, почти достигая головой потолка — и стал перевоплощаться.

Это он тоже делал очень мастерски. Очень аккуратно. Никаких брызг и ошметков плоти, как у неопытных оборотней и вампиров. Стояла гигантская летучая мышь, завернувшись в крылья, — и вот уже стоит человек. Иной.

Иная.

— Добрый вечер, — сказал я с секундной заминкой и протянул руку.

— Вечера всегда добры ко мне. — Вампирша улыбнулась. Изящно оперлась на руку и спрыгнула на пол. — Мальчик, ты можешь обернуться.

Кеша немедленно и с живейшим интересом повернулся.

— Ты чем-то удивлен? — спросила вампирша.

— Да. — Кеша, к моему удивлению, не стал ломаться и ответил спокойно и искренне. — Я думал, вы будете голая. Как вы ухитряетесь перекидываться одетой?

— Потому что я не оборотень, а вампир, — сообщила женщина. — Оборотни перекидываются голыми, а у нас… У нас свои хитрости. А что удивляет тебя, Городецкий?

— Завулон обещал, что меня навестит один из старейших вампиров.

Женщина засмеялась.

— Антон, ну ты же не ожидал увидеть старушку?

— В принципе — был готов. Особенно зная чувство юмора Завулона.

— А, понимаю… Ты был готов увидеть старую женщину с клыками. Или старого импозантного вампира. Ты представлял себе трогательную невинную девочку, что живет уже сотни лет, высасывая из людей жизнь, — или печального юношу с обличьем Дориана Грея. Тебя не удивила бы ослепительная красавица, знойная и страстная, которую мужчины сами молили бы впиться в горло… Или нежная белокурая девушка, само воплощение беззащитности и коварства.

— Да, — сказал я.

— А увидел ты обычную тетку, — сказала вампирша. — Чуток потасканная, жопа толстовата, но в целом — обычная.

— В точку, — согласился я.

Вампирша была самой обычной женщиной.

Средних лет. Что-то «около тридцати».

В меру симпатичная. То есть — с такой можно с удовольствием пофлиртовать, найдутся люди, которые в нее влюбятся (ну, если представить ее обычным человеком), но ничего сверхпривлекательного. Может, попа и была «толстовата», но на мой взгляд — вполне нормально…

И одета она была обычно. Просто совсем обычно — джинсы, легкое полупальто, на ногах короткие сапожки (либо на автомобиле ездит, либо дом и работа совсем рядом с метро… либо она летает в образе летучей мыши).

И лицо ничем не выделяется. Никаких интенсивных эмоций. Ни ослепительного обаяния, ни мрачности, ни глупости, ни мудрости.

— Ты похожа на Завулона, — сказал я. — Ты… Ты очень обычная.

Вампирша кивнула.

— Да, Антон. Тот, кто живет тысячи лет, должен быть обычным.

— Ничего себе! — воскликнул Кеша.

«Тысячи» потрясли и меня.

— Даже мастеру Леонардо…

— Мальчишка. Ему и шестисот нет. Обычный вампирский сосунок. — Вампирша улыбнулась. — Простите дурацкий каламбур.

— Но он мастер вампиров Европы!

— И что? А Барак Обама — президент Северо-Американских Соединенных Штатов. И что с того? Это не делает его ни самым умным, ни самым богатым, ни самым влиятельным.

Я поднял руки.

— Сдаюсь. Простите мою невежливость. Мы не представлены.

— Ева.

— Антон.

— Это ведь не может быть вашим настоящим именем, — заметил Кеша, с жадным любопытством глядя на Еву.

— Нет, конечно. Но это древнее имя, живущее во всех народах. Меня устраивает.

У меня в голове мелькнула мысль, но я даже не дал ей оформиться. Это очень, очень, очень старая и могучая вампирша. И даже мой Высший уровень не делает нас ровней.

Если она захочет — то разорвет нас с Кешей на клочки.

— Хорошо, Ева, — сказал я. — Я впустил тебя в свой дом, я повторил трижды, я представился. У меня есть древнее право по древнему закону.

— Право на три вопроса? — Ева явно развеселилась. У нее дрогнули уголки губ. — Ах, Светлый, я сама придумала это право… Мне его и менять.

Мягким кошачьим движением она села между нами. Посмотрела на меня. Посмотрела на Кешу.

— Хорошо, Антон. Мы поиграем. Ты получишь три ответа, но это не будут ответы на те вопросы, что тебя тревожат. Это будут просто ответы. Потом мы поговорим всерьез, а сейчас — разминка.

— Кто этот вампир, который нас спас, и почему он это сделал?

Ева рассмеялась и погрозила мне пальцем.

— Хорошо, — вздохнул я. — Разминка. Что связывает тебя с Завулоном?

Ева подумала. Облизнула губы.

— Кровь.

— Это не ответ.

— Это ответ, Антон Городецкий. Ты задал вопрос, я ответила. Это честный ответ. Если он не ответил на твой вопрос — виноват спрашивающий.

— Хорошо, — сказал я. — Второй вопрос. Чаба Орош. Сколько правды в его книге и сколько лжи? Посмеялись ли над ним вампиры или легенды, которые он пересказывает, — настоящие?

Ева замерла. Кивнула.

— Правильный вопрос. Большая часть сказанного им — правда.

— Можно я спрошу? — попросил Кеша.

— Пусть парень спросит, — сказал я.

— Как вы сохраняете одежду во время трансформации? Это не магия, я бы почувствовал.

— Неожиданный вопрос, — сказала вампирша. — Какой любознательный паренек! Видишь ли, это, — она оправила полы пальто, поддернула джинсы, — не одежда. Одежду я не сохраняю.

— Это вы сами и есть, — прошептал Кеша. — Вы…

— Я голая. — Ева засмеялась. — Но как ты думаешь, малыш, трудно ли придавать своему телу видимость одежды, если ты умеешь перевоплощаться в летучую тварь? Я сама — своя одежда. Любая.

Силуэт Евы задрожал, меняя цвета и формы. Теперь она была одета в белое длинное платье, с ниткой жемчуга на шее, со сверкающими, будто хрустальными туфельками. Из глубокого декольте проглядывала высокая молодая грудь.

— Я вас не смущаю, мальчики? — Она лукаво улыбнулась.

— Нет, — сказал я. — К сожалению, я знаю истинный облик таких, как ты, поэтому не смогу соблазниться тобой ни в мехах, ни в шелках, ни голой. Извини.

— Ничего страшного, Антон, — очень серьезно ответила Ева. — Сексуальное влечение… у таких, как я… проходит за две-три сотни лет. Его вытесняет пищевой инстинкт, он древнее, знаешь ли. Мой секс — пить кровь.

— Знаю, — сказал я. — Что ж, ты ответила на три вопроса, которые не важны…

— Они важны, даже если ты сам этого не понял, — сказала Ева. — Но пустое. Что ты хотел спросить у меня?

— Я хотел спросить о тех, кто напал на нас. И о пророчестве, которое обещает всеобщую смерть.

— Понимаю. — Ева кивнула. — Но это серьезные вопросы, и они требуют настоящей цены.

— Какой? — я спросил, зная ответ.

— Настоящая цена — всегда одна, дозорный. Кровь.

Мне очень не хотелось этого говорить, тем более — при Кеше. Но я думал об этом полдня. Я вообще-то довольно догадлив, когда начинают гореть ботинки — обычно догадываюсь посмотреть вниз.

— Я выдам тебе разрешения, — сказал я.

— Какие? — поинтересовалась Ева.

— На кормление.

Ева развела руками.

— Разрешения? Мне? Антон, у меня лежит ворох этих разрешений. Некоторые еще на бересте, а некоторые — на глиняных табличках. Но в конце концов, если уж я захочу кого-то выпить — неужели ты думаешь, что ваши дозорные схватят меня? Вы за новообращенными вампирами охотитесь неделями и не всех в итоге ловите.

Я молчал.

Она была права — и я это прекрасно понимал.

— А если я захочу чего-нибудь интересненького? — неожиданно спросила Ева. — Выпить беременную женщину? Трехлетнего ребенка? Знаменитость, писателя или музыканта, которые сеют разумное, доброе, вечное… Я же знаю, что таких вы из вампирской лотереи вынимаете…

— Не вынимаем, — твердо сказал я.

Ева рассмеялась.

— И все-таки? Выдашь разрешение? На одной чаше весов — гибель всего человечества. Иных, людей, зверей…

— Спасибо за информацию, — сказал я. — Про зверей я не был в курсе.

Некоторое время мы смотрели друг на друга. Но моя жалкая попытка вывести Еву из себя не увенчалась успехом. Напротив — она вдруг посмотрела на меня с сочувствием.

— Не ерзай, дозорный. А то прямо слышу, как у тебя шаблоны рвутся. Мне неинтересна кровь детей и матерей, да и ваших музыкантов-писателей тоже… После Достоевского у всех кровь как-то жидковата…

— Какие литературоведческие изыски, — огрызнулся я.

— То, что я мертва, и то, что я питаюсь человеческой кровью, не значит, что я не могу восхищаться настоящей литературой, — ответила Ева. — Читала и модных, и талантливых. Нет, Антон. Расслабься, не нужны мне твои индульгенции, можешь их в рамочку и на стенку.

— Тогда что тебе нужно? — спросил я.

— Кровь. Но я давно уже не пью все подряд, я коллекционирую интересные крови, Антон.

— Говори.

— Кровь Высшего Светлого — за ответ на любой вопрос.

— А ты уверена, что сможешь ответить? — спросил я.

— Уверена.

— Сколько крови тебе надо? — спросил я.

— Дядя Антон! — воскликнул Кеша. — Не соглашайтесь! Что вы делаете!

— Молчи, — сказал я. — И запоминай. Ты свидетель.

Кеша попытался вскочить, снова сел. У него задрожали губы.

Он переводил взгляд с меня на Еву.

— Не мешай ему, мальчик, — сказала Ева. — Тут нет никакого насилия, все по доброй воле… Я не собираюсь выпивать тебя досуха, Антон. И обращать не намерена… Тем более что в случае Иного — это очень, очень трудно, а в случае со Светлым и Высшим — практически невозможно. Я не убийца. — Она лукаво улыбнулась, ее глаза блеснули, как живые. — Не просто убийца. Я — коллекционер.

— Сколько? — повторил я.

— Глоток-два. Не больше трех, если вдруг понравится.

— Пей, — сказал я, засучивая рукав.

— Нет-нет! — возмутилась Ева. — Это профанация. Я не перекусить на скорую руку зашла, извини за дурной каламбур. Либо шея, либо бедренная артерия. Не будем смущать мальчика, верно? Шея.

— Соси давай, — сказал я. — Я тебя позвал не разговоры разговаривать.

— Ах, Антон, Антон! — Ева снова засмеялась. — Как же ты мне нравишься! Вся эта чудесная бравада, грубость, завуалированные пошлости…

Она встала и подошла ко мне, я тоже встал. Почувствовал ее запах — одновременно свежий и сладкий, пьянящий. Глаза Евы блестели, на губах играла легкая полуулыбка. Сейчас она казалась по-настоящему красивой.

— Вижу, ты давно не ела, — сказал я. — Феромоновые железы полны.

— Если бы я захотела, — прошептала Ева, — ко мне сбежались бы все мужчины этого дома. А мальчик потерял бы сознание от вожделения… Не хочешь меня поцеловать?

— Хочу, — сказал я. — Ноя знаю, что буду целовать на самом деле, поэтому воздержусь.

— Мое дело предложить, — промурлыкала она и плавным движением положила голову мне на плечо.

Шею кольнуло.

Кеша тихо вскрикнул.

— Не отворачивайся, — сказал я. — Считай вслух. При каждом сосательном движении у нее будет набухать на горле мышечный мешок.

Шея слегка онемела. Боли больше не было.

— Раз, — сказал Кеша.

Ева подняла руку и погладила меня по голове.

Никаких ощущений не было. Никакой боли. Никакой слабости. Просто стоит женщина… привлекательная… склонила голову мне на плечо…

И пьет мою кровь.

— Два, — сказал Кеша страдальческим голосом.

Столь же ровным, грациозным движением Ева выпрямилась. Облизнула длинным розовым языком рот. Вытерла тыльной стороной ладони остатки крови с губ.

— Кеша, дай салфетку, — сказал я, протягивая руку. Кеша вскочил, чуть не опрокинув стул, подал мне смятый пук салфеток — веселеньких, разноцветных, с изображением хохочущего Санта-Клауса. Я прижал салфетки к шее.

— Сама сейчас свернется, — сказала Ева. — Я вбрызнула фермент, Светлый.

— Спасибо. И что так — всего два глотка? Не понравилась?

— Алкоголь и табачище, миазмы большого города, адреналин и токсины, — сказала Ева. — Шучу я, Антон. Очень интересная кровь. Я запомню. Захотелось тебя поставить на место.

— Я не против, — сказал я.

— И запомни на будущее, — сказала Ева. — У таких… старых, как я, сосательный мешок вмещает до полутора-двух литров крови. Я могла тебя убить в два глотка. Или в три. И все было бы в рамках разрешенного тобой, мальчик был бы свидетелем. Не досуха, не обращая, три глотка. А что не смог жить с литром крови в жилах — сам дурак.

Она требовательно смотрела мне в глаза.

— Дурак, — согласился я. — Спасибо. Запомню.

— Теперь ты можешь задать свой вопрос, — сказала Ева. — Любой. Если я не смогу дать полезной информации… что ж, тогда перезадашь. Честно?

— Честно, — признал я. — Что случилось с дозорными, охранявшими Надю, почему они напали на Инквизитора, почему напали на мою семью, откуда их Сила, как их уничтожить?

— Ну ты жулик! — Ева погрозила мне пальцем. — Один вопрос, помнишь? Но я добрая вампирша, Антон. Я отвечу.

Я сел. Видимо, действие гормонов, которые Ева впрыснула в мою артерию, прекратилось — я почувствовал слабость. Литр не литр… Но пол-литра крови она все-таки высосала. В два приема. Все известные мне вампиры могли всосать за глоток не больше ста — ста пятидесяти миллилитров.

— Дозорные всего лишь оказались в неудачном месте и в неудачное время, — сказала Ева, склоняясь надо мной. — Их больше нет. В их телах проявился древний бог.

— Вампирский бог.

— Тогда не было других богов, Светлый. Древний Бог, Двуединый. Бог Света и Тьмы. Первый, кого породил Сумрак, первый обретший разум — и сделавший нас, вампиров, своими слугами. Слугами и жрецами, хранителями великого равновесия…

— Какого еще…

— Не надо толковать границы вопроса так широко, дозорный. Древний Бог воплотился, и это очень грустно, дозорный, потому что мы предали его. Мы, вампиры, перестали выполнять то, что должны. Мы изменились, пошли иными путями. Многие перестали пить кровь, стали пить жизнь… напрямую…

Я смотрел в глаза той, кто называла себя Евой, и видел в ней бездонную пропасть. Видел черное небо детства человечества. Видел воинов, пьющих кровь врагов, — и шаманов, пьющих кровь воинов. Видел, как из тьмы вышел к костру Двуединый — и кровью скрепил самый древний из человеческих заветов…

— Двуединый обижен, Двуединый оскорблен, — прошептала Ева. — Его забыли, его обманули, пошли другими путями… И даже вампиры смирились, погрязли в разврате и чревоугодии, забыли свой долг перед людьми… Двуединый не простит, Двуединый уничтожит всех нас. Всех Иных. А для этого ему надо уничтожить главную опасность — твою дочь. И ее родителей… Потому что вы не отдадите ее на заклание. Инквизитор слишком серьезно понимал свой долг, он пытался им помешать, хотя, как мне кажется, понял, что происходит. Ну… Может быть, он выбрал легкую и быструю смерть? Кто знает? Но помешать Двуединому он не мог. Только Шестой Дозор способен уничтожить Двуединого. Только Шестой Дозор! Но Шестой Дозор — мертв.

— Что такое Шестой Дозор? — прошептал я.

— А это уже другой вопрос. — Ева улыбнулась.

— Ты ведь тоже погибнешь, верно? — сказал я. — Так к чему эти игры! Ответь, просто ответь! Это в наших общих интересах!

— Может быть, я и не погибну. — Ева пожала плечами. — Я последняя из тех, кто помнит кровавый завет. Я последняя, кто видел предыдущее воплощение Двуединого… Шучу, Светлый. Я тоже погибну. Но я согласна, этот мир становится слишком жесток.

— Для вампиров?

— Нет. — Ева покачала головой. — Просто слишком жесток. А я не люблю пустую жестокость, Городецкий.

— Мне нужен еще один ответ, — сказал я. — Кусай снова.

— А мне не нужен дубль в коллекцию, — сказала Ева с ноткой обиды. — Нет, Антон, ты для меня — отработанный материал.

Она помолчала.

— Хотя у тебя есть, что мне предложить.

— Надьку ты не получишь, — сказал я. — И не рассчитывай.

Ева вздохнула.

— Да я знаю, знаю. Даже не стала просить, чтобы не провоцировать тебя на излишнюю агрессивность. Но у тебя есть что мне предложить помимо дочери.

— Хорошо, — сказал я, поколебавшись лишь миг. — Я уверен, что Светлана поймет и согласится…

— У меня есть в коллекции кровь Высшей Светлой целительницы, — сказала Ева. — Разумеется, Светлана — мать Абсолютной, и это придает пикантный оттенок, но… Наверное, все-таки нет. Я про мальчишку.

— Да ты с ума сошла, — искренне сказал я. Посмотрел на Кешу и успокаивающе махнул ему рукой.

— Отнюдь. Высший Светлый, пророк — это большая редкость.

— Он не Высший, он первого уровня.

— О! Видишь, ты уже начал торговаться! — сказала Ева удовлетворенно. — Сейчас он первого, но стал бы Высшего. Жаль, не успеет. Но пророки — такая редкость, особенно Светлые! Я готова им удовлетвориться.

— Ева, он ребенок.

— Ему четырнадцать с половиной, какой же он ребенок? — удивилась Ева. — Паспорт имеет. В гражданскую полком бы мог командовать. Даже в вампирскую лотерею только до двенадцати не включают. И уж извини, Светлый, но он сам вправе решать!

— Я согласен, — быстро сказал Кеша.

— Он не согласен! — рявкнул я.

— Почему? — Кеша пожал плечами. Он был бледен, но вроде бы даже не испуган. — Нам нужна информация, верно? Она меня не убьет. Не превратит в вампира. Ну, выпьет немного крови, что, с меня убудет? Это все немножко извращение, конечно, но она хотя бы женщина. Была. И я считаю донорство полезным занятием, даже с учетом того, что двадцать процентов крови достается вампирам.

Ева искренне веселилась, переводя взгляд с меня на Кешу и обратно.

Я думал.

Если бы это была только напускная бравада, если бы я видел, что парнишка по-настоящему боится…

Но он не боялся. Точнее, боялся не больше, чем я. Ему было немного противно. Немного страшно. Но он совершенно четко воспринимал ситуацию.

А на кону, как получается, был апокалипсис.

— Не более пятидесяти миллилитров за глоток, — сказал я. — Не более трех глотков.

— Хорошо, — согласилась Ева. Подошла к Кеше. Тот вскочил. Замер перед ней.

— И не окучивай парня своими феромонами, — добавил я.

— Не стану, — легко согласилась Ева, разглядывая Кешу. — Что ж вы, молодежь, так плохо к гигиене относитесь? У тебя шея грязная.

— Я толстый и поэтому легко потею, — ответил Кеша. — Не нравится — возьми полотенце и протри.

Ева захлопала в ладоши.

— Браво! Браво! Антон, какой славный парень, не находишь? С тебя пример берет…

Она наклонила голову и прижалась к шее Кеши.

Я встал, обошел стол, приближаясь к ним.

Ева сделала глоток — у нее на шее надулся мешок. Помедлила. Глубоко и страстно вздохнула, не отрываясь от парня. Глотнула второй раз. Помедлила. Глотнула третий.

— Отрывайся, — сказал я.

Ева стояла не шевелясь. Скосила на меня один глаз — тот был дурной, затуманенный…

— Отрывайся от него, Лилит, — прошептал я ей на ухо. — Или я выпотрошу твое гнилое нутро, клянусь Светом…

Вампирша, называвшая себя Евой, отскочила от Кеши. С ненавистью уставилась на меня. Ее испугала не угроза — имя.

— Раны закрой! — приказал я. — Играем по-честному, помнишь?

Лилит сплюнула в ладонь кровавой слюной, провела ладонью по шее Кеши. Отняла руку — кровь больше не шла. Кеша тяжело сел на стул. Я дал ему остатки салфеток — он прижал их к ране.

— Я тебе припомню, — пообещала Лилит, буравя меня взглядом.

— Не надо считать других дураками, «Ева», — сказал я. — А теперь отвечай на вопрос…

— Кровь дал мальчишка, — сказала Лилит. — Ему и спрашивать.

— Спроси, что такое Шестой Дозор и как его создать, — сказал я.

— Это твой вопрос? — спросила Лилит у Кеши.

Кеша помолчал.

Кеша покачал головой.

— Нет. Мой вопрос другой.

Мне надо было заорать, остановить его. Объяснить, что вопроса важнее сейчас нет. Но я не мог.

Он преодолел свой страх. Он дал свою кровь.

Эта была самая древняя и самая сильная магия в мире.

Кеша посмотрел на меня, и я кивнул.

— Скажи, каковы отношения между Двуединым, Сумраком и Тигром? — спросил Кеша. — Кто и чего хочет? Кто сильнее? И почему, если погибнут Иные, погибнут люди и животные? И выживет ли Сумрак, если погибнет все живое?

— Это много вопросов, — сказала Лилит. — Это очень много вопросов, наглый мальчишка! И я не буду…

— Вопрос на самом деле один, и ты это знаешь, ценой была моя кровь, и ты забрала данное, ты не можешь вернуть взятое обратно, и я требую обещанного, — сказал Кеша. — Говори.

— Откуда ты знаешь слова требований? — спросила Лилит после короткой паузы.

— Я же пророк, — сказал Кеша. — Я просто знал, что скажу тебе именно эти слова.

— Вам не понравится мой ответ, — сказала Лилит. — Он даст вам то, что нужно, но не даст того, что необходимо, а больше у вас нечем торговать со мной…

— Говори, — сказал я. — Ты дала обещание.

— Сумрак жив, но не имеет разума, Сумрак хочет только жить. — Лилит развела руками, будто сама удивляясь сказанному. — Тигр — хранитель Сумрака, он разумен, но не имеет воли. Тигр силен. Но Двуединый имеет разум и волю, Двуединый — такое же порождение Сумрака, и если Тигр встанет на его пути — Двуединый сметет Тигра. Все живое погибнет, потому что Иные — не только паразиты, но и хранители жизни. Умрет жизнь — умрет Сумрак. Умрет Сумрак — умрет Тигр, умрет Двуединый, умрет всё и вся вокруг этой маленькой кучки грязи. Я дала ответ.

— Ты не ответила, — сказал я. — Почему мы хранители жизни? Мы, Иные, такие же паразиты, как вы, вампиры. Почему вслед за Иными умрут люди?

Лилит оскалилась. У нее даже не были втянуты клыки.

— Вы хитрите, и я хитрю. Вы получили ответ, детали никто не обещал говорить… Светлый.

— Хорошо, — сказал я. — Хорошо. Мы приняли твой ответ. Но нам надо знать, что такое Шестой Дозор.

Лилит развела руками.

— Чем мы можем заплатить за ответ? — спросил я. Где-то в груди нарастала тоскливая давящая боль. Наверное, так себя чувствуют люди за мгновение до инфаркта. — Будет ли кровь моей дочери…

— Нет, Светлый! — Лилит замотала головой. — Время этой цены прошло! Ее кровь может сжечь меня, я готова была рискнуть, но теперь — нет! У вас нет цены за новый ответ!

И я вдруг увидел, как глаза Кеши округлились. И как в них смешались воедино удивление, надежда и страх — страх в глазах мальчишки, только что добровольно подставившего шею тысячелетней вампирше.

— Может быть, у меня есть цена за любой твой ответ? — раздалось за моей спиной.

Я повернулся.

Тигр стоял у плиты и наливал себе в чашку кофе из дышащего паром кофейника. Он был таким же, как раньше, — высокий молодой мужчина, одетый в строгий деловой костюм. Тигр поднес чашку к лицу, сделал глоток. Медленно повернулся к нам.

— У меня, как ты заметила, нет своей воли, — сказал Тигр. — Но у меня есть кровь. Кровь Сумрака, извини за дурной каламбур. Ты ведь хочешь достойно завершить свою коллекцию перед концом времен, дряхлая тварь?

Белое платье вампирши порозовело, будто напиталось кровью. Она шарахнулась к стене, врезалась в нее, глухой удар выбил белую пыль штукатурки на ее плечи. Она полусогнулась-полуприсела, выставив перед собой руки. Пальцы вампирши превратились в черные когти.

— Ну, так каков твой ответ? — спросил Тигр.

— Н-н-нет! — простонала вампирша. — Нет!

Она отпрыгнула от стены, бросилась к окну, пытаясь то ли открыть его, то ли разбить в прыжке стекло.

Но Тигр уже был у окна. По-прежнему сжимая в руке чашку кофе, не сделав ни единого движения. Просто оказался там, куда прыгнула вампирша, — и его ладонь прервала ее движение.

— Ты не поняла, — сказал он. — У тебя нет выбора. Я заплачу цену, и ты ответишь на вопрос.

— Я отвечу! — выкрикнула Лилит. — Я отвечу, мне не нужна плата!

— Правила есть правила, — сказал Тигр.

Глотнул из чашки. Поставил ее на подоконник. Склонил голову на правое плечо, подставляя шею.

— Кусай.

Лилит затряслась. Потом кивнула, смиряясь.

— Да… Да.

Ее рот на мгновение прижался к шее Тигра — и через миг вампирша отпрянула. Губы ее стали бордовыми. На шее Тигра появилось два крохотных укуса.

— Ты взяла цену и дашь ответ, — сказал Тигр. — Что такое Шестой Дозор?

— Шестеро заключали договор с Двуединым, — прошептала вампирша. — Шестеро могут разорвать договор.

— Кто они? — спросил Тигр.

— Порожденная Светом. Порожденный Тьмой. Тот, кто взял чужую Силу. Тот, кто не имеет своей Силы. Тот, кто видит. Тот, кто чует.

— Должно быть три условия, — сказал Тигр. — Я знаю правила.

Лилит кивнула, с ненавистью глядя на него. Из ее рта вырывались облачка пара.

— Любовь, Ненависть, Благородство, Предательство, Сила, Слабость. Это первое условие.

Тигр кивнул.

Лилит подняла руки, с удивлением посмотрела на свои пальцы. Потом продолжила:

— Посланник каждой из великих сторон должен присутствовать. Глава каждой стороны должен назначить посланника. Это второе условие.

— Что такое великие стороны? — спросил я. — Свет? Тьма?

Лилит оскалилась.

— Я обязана назвать, но я не обязана пояснять. Так, Тигр?

Тигр кивнул, задумчиво глядя на нее.

— И третье. — Вот теперь Лилит улыбалась искренне. Я бы сказал «от души», но души у нее давно уже не было. — Шестеро должны быть связаны первой и главной Силой.

— Сумраком? — Я не выдержал и все-таки уточнил.

К моему удивлению, Лилит ответила:

— Нет, Светлый. Самой первой и самой главной. Кровью.

— Может быть, ты хочешь сказать что-то еще? — спросил Тигр.

— Я надеюсь, вы сдохнете! — выплюнула ему в лицо Лилит. — Все вы сдохнете! И ты, раб Сумрака, тоже!

— Что ж, мы это скоро узнаем, — сказал Тигр. — А ты — нет.

Лилит захохотала.

— Нет? Посмотрим. Посмотрим. Я хранила верность Двуединому, я приветствую его…

— Там, куда ты отправишься, нет ничего, — сказал Тигр и поднял руку.

Лилит засияла ослепительным белым светом. Что-то сжигало ее изнутри. Белое платье налилось кровью, потом почернело — и вампирша осела холмиком праха.

Я взял остолбеневшего Кешу за голову и заставил отвернуться.

— Извини, я намусорил, — сказал Тигр. — У тебя есть совок и веник?

Некоторое время я смотрел на останки вампирши.

— Нет. Только пылесос.

— Годится, — сказал Тигр. Не спрашивая, куда идти, вышел из кухни, вернулся с пылесосом. Задумчиво осмотрел шланг, опустил. Пылесос тихонько загудел. Тигр протянул щетку к праху — и тонкий пепел струйками потек в мусоросборник.

В розетку он пылесос включить забыл.

— Спасибо за помощь, уберу я сам, — сказал я. — Как-то будет негостеприимно, если ты начнешь мне пылесосить.

Тигр едва заметно улыбнулся, выключая пылесос. Или мне показалось? Улыбающийся Тигр — зрелище фантастическое.

— Тогда одно, и я уйду, — сказал Тигр. — Если ты спросишь, понял ли я слова Лилит, — нет. Я не Сумрак, я лишь малая его часть. Ответ тебе придется найти самому.

— А если не найду? — спросил я.

Тигр глянул на меня с удивлением.

— Разве ты не слышал? Мы все умрем.

— Как страшно жить, — фыркнул Кеша, повернулся и посмотрел на горку пепла. И зевнул.

Я посмотрел на него.

— Иди-ка ты спать, Кеша. Домой я тебя сейчас не повезу, переночуешь в комнате Нади. Возьми чистое белье, оно в комоде…

— В нижнем ящике, — сказал Кеша, вставая. — Я знаю.

— Откуда? — резко спросил я. — Откуда ты это знаешь?

Кеша удивленно посмотрел на меня.

— Я же все-таки пророк… Кстати, у вас и веник есть, и совок — в кладовке в прихожей.

Рядом послышались тихие булькающие звуки. Я повернулся и посмотрел на Тигра.

Он сдавленно хохотал, зажимая рот руками.

А потом растаял в воздухе.

## Александр Бачило. ПРАВИЛЬНАЯ СКАЗКА

Затишье — самый паршивый признак на войне. Год живу по этому правилу — если в степи тихо, пора смазывать салазки, — и ведь ни разу оно меня не обмануло. Не меня одного, конечно, — весь мир затаился и ждет, гадает, что еще вылезет из нашей дыры — когда-то тихого, как говорится, забытого Богом и людьми провинциального Пашутина.

И все-таки мы держимся. Последнего каменного гиганта остановили неделю назад на подступах к Белому Яру С тех пор они больше не появлялись, но вся степь от Полтакова до Красного озера теперь завалена обломками скал. Торчат вкривь и вкось, как развалины миллионного города.

К ползучим теням тоже вроде приспособились. Просто не гаси свет на ночь, и никто не задушит тебя во сне.

Вот с белыми осами никак не справимся. Хотя средство защиты нашли — маскхалат. На худой конец — обычный докторский халат, если, конечно, сумеешь так скрючиться, чтобы целиком под него залезть. В белое они не жалят. По-родственному, что ли, относятся, черт их разберет, но все-таки — спасение. Сколько народу полегло, пока додумались! А уж скотина на фермах — вся перевелась, до самого Абакана. Чего еще ждать? Чтоб реки кровью потекли? Говорят, видели уже и такое, но, возможно, врут.

Народы мира, понятное дело, содрогнулись, прислали к нам своих физиков-химиков, приборов привезли, пробирок — изучают. Но в самое пекло их лезть не заставишь, и что там, в Пашутине, делается — неизвестно. Из людей оттуда никто не выходил с самого дня «Хэ», спаслись только те, кто в отъезде был. Как вот я, например.

Помню, накануне выписал мне военком командировку — везти пятерых призывников в Красноярск, на сборный пункт, или, как в армии говорят, в холодильник. Это уж вечная повинность военкоматского заместителя — призывников возить. Служба хлопотная, беспокойная, но знакомая. А потому снарядился, получил билеты и «макар» свой служебный, номер 2873, построил ушастых, отобрал спиртное, у кого нашел, отказался от подношений со стороны родственников, «чтобы, если можно, не в глухую какую часть, а поближе», погрузил личный состав в служебный «пазик» и в темноте уже — на станцию. Через полчаса дрыхли мои ушастые в плацкартном вагоне, распятерив тайком последнюю нереквизированную грелку самогона. Пацанва, что возьмешь. Откуда им было знать, что эту грелку по моему указанию дед Панарин вчера еще зарядил успокоительным травяным сбором. Ничего, к утру будут как огурчики. А иначе всю ночь пробузят, другим пассажирам жизни не дадут. Страшнее призывника в вагоне только дембель…

В общем, проконтролировал я отбой, да и сам прилег подремать вполглаза. Колеса стучат, луна из-за шторы пробивается, вверенное подразделение храпит на полках. Армейский уют. Особенно если войны нет. Но вот с этим-то как раз и не задалось.

В полночь проехали Бельтыры без остановки. Тепловоз наддал в полях так, что и перестука больше не слышно, катим, как с горы на лыжах. И вдруг — шкррабадах! Хруст, треск, вагон подпрыгнул, орлы мои с полок посыпались. Тормоза завизжали, будто весь поезд разом закричал. Хотя, может, кто и кричал — не разберешь. Трясло и кидало, пока не встали намертво, не то еще на рельсах, не то уже поперек. Вскинулись пацаны, глазами хлопают, к окошкам прилипли. Разом выветрило из голов и самогон, и травяной сбор.

— Что там, товарищ капитан?

Как будто я им бог Саваоф.

— Спокойно, — говорю. — Собрать вещи, возможно, будет высадка. Но только по моей команде. Шишек не набили?

Нет, вроде все целы. Ну и хорошо. Велел им сидеть на местах, а сам — к проводнице.

Она в тамбуре дверь открыла, наружу выглядывает.

— Что там? — спрашиваю.

— А я что, бог Саваоф? — отвечает. — Авария какая-то. Может, корову сбили… Связи с начальником нет.

И снова высунулась. Я встал рядом, тоже шею тяну, пытаюсь тепловоз рассмотреть. Мельтешит там что-то, не разглядеть в темноте. Трактор, что ли, на путях?

Как вдруг снизу, прямо из-под колес, что-то как кинется! Темное, длинное, и луна блеснула, будто по мокрому. Клад! Возле самого уха. Я отпрянул, успел только заметить — клешня, как у рака, но размером с ковш от «Беларуси», живо утянулась под вагон. Ни хрена себе!

— Это еще что за… — поворачиваюсь к проводнице, а она как стояла в дверях, в поручень вцепившись, так и торчит, дура.

— Назад! — кричу и за руку ее дергаю. — Убери голову!

Только вижу вдруг — головы-то и нет. Темный фонтанчик бьет над плечами — прямо на китель льется.

Я по службе кое-чего видывал. Завалы разбирал после взрыва на снарядном складе. Потаскал «двухсотого» и на носилках, и в мешке. Но в этот раз не смог удержаться — вывернуло меня наизнанку посреди тамбура. В глазах поплыло, чуть не отрубился. Но тут в пол подо мной что-то садануло снизу так, что площадка горбом выгнулась. Я отлетел к стене, еле устоял, за стоп-кран схватился.

Рано в обморок падать, думаю. Не время теперь…

Еще раз грохнуло — в полу щель появилась, а в ней та самая клешня. И заработала, с визгом, со скрежетом. Натурально — ножницы по металлу.

Я из тамбура кинулся в вагон, дверь за собой захлопнул. Да что в той двери? Пассажиры с полок выглядывают, смотрят испуганно.

— Что происходит, капитан?

Попробуй объясни, что происходит. Я бы и сам хотел знать!

— Ерунда какая-то происходит, граждане. Отходим в тот конец вагона. Без вещей. К окнам попрошу не подходить.

— А что там, что? — кричат. — Нападение? Ограбление?

Вынул я из кобуры «Макаров», номер 2873, дослал патрон, поставил на предохранитель.

— Удавы с клешнями в нашей местности водятся? — спрашиваю, ни к кому не обращаясь. Так, на всякий случай.

Тут из соседнего купе высовывается девушка — я ее еще при посадке в поезд срисовал, думал, неплохо бы телефончик попросить.

— Как вам не стыдно, — говорит, — военный человек, а людей детскими страшилками пугаете!

— Детскими? — переспрашиваю, а у самого перед глазами проводница без головы.

Ладно. Пускай страшилки. Главное в нашем положении — сохранять спокойствие.

— Здесь женщине плохо! Врача надо! — пассажиры волнуются. — На воздух бы ей!

— Придется подождать, — говорю. — На воздух сейчас нельзя.

— Да что там стряслось?!

— Пока неизвестно. Уточняется.

Тут оно и уточнилось. Дверь тамбура хрустнула, разлетелась в куски, и первый в моей боевой биографии червь-секач попер в атаку…


Да. Всего-то год прошел. А кажется — полжизни. Сколько за это время случилось разного — и не вспомнишь. Каменные гиганты, ржавые пески, осы, холерная буря, медведка… Первый тот налет секачей кажется теперь пустяком. А ведь спасся чудом тогда. Если бы не Маринка — та самая, из соседнего купе, — не видать бы мне больше города Абакана. И как это она сообразила, что секач только по запахам ориентируется? Распылила духов пол флакона — он и заблудился в трех перегородках. Крушит, ломает, клешней лязгает, да все мимо….

Удирали потом кто как мог — степью. Но на переправе через Ессейку догнали нас секачи. Из пацанов моих двое погибли. Я все патроны расстрелял, да без толку. Духи, одеколоны, дезодоранты у кого были — кончились. А твари все перли и перли со стороны родного Пашутина…

Трое тогдашних призывников до сих пор со мной служат — Славка, Глеб и Баир. Зубры-сержанты теперь, истребители экзофауны, полные штаны фасону. И Маринка в нашей команде. А куда ей? Воспитательница во фронтовой полосе, прямо скажем, не самая востребованная профессия. Тут нужны бойцы, и то не всякие, а такие, у кого соображалка, как у Маринки, работает. Физики на них молятся, за образцами посылают. А начальство…

Ну, про начальство разговор особый. То ли с него победных рапортов требуют, то ли на пенсию не терпится — не пойму я. Казалось бы — закрепились на позициях, научились больше нечисти бить, чем ее рождается, — дай людям передышку, смену готовь, пусть учатся салабоны, пока мы живы! Нет. Затеяли рейд прямо в пекло — в Пашутин, где даже радиосвязи не будет, глушит ее что-то. Причем сами-то не полезут, куда с такими пузами! А ты, товарищ капитан, ноги в руки и шагай, рискуй ребятами, разведай точно, откуда выдвигаются на нас каменные гиганты, да заодно накачай для науки бочку меда белых ос, которые его сроду не собирали…

Вот такая на данный момент диспозиция. Ворчать-то я могу сколько угодно, но только себе под нос, потому как железнодорожная станция Пашутин уже не помещается целиком в угломерную сетку моего бинокля. А это значит, что мы на месте. Добрались.

С виду — городок как городок, никаких признаков экзофауны. Разрушения, конечно, есть, но не катастрофические. Нам-то, особенно после выбросов лавы в Бельтыры, казалось, что Пашутин — это вообще глубокий космос. Какая-нибудь черная дыра на месте города, и все. Нет, оказывается, стоит, родимый. Вон колокольня, вон больница, вон ларек, где я всегда курево покупаю… Покупал. А вон, над деревьями, флаг на ветру мотыляется. Это, братцы мои, военкомат. Видимо, цел, свеж, и крыша не течет. А замначальника первого отдела лежит тут на пузе за мусорной кучей и в бинокль с опаской зеленку разглядывает. Что за жизнь?!

Краем глаза замечаю знак Баира: есть движение! Смещаю директорию обзора на пятиэтажку и вижу: дверь подъезда медленно открывается. Ну, сейчас выползет какая-нибудь тварюга…

Что такое?! Я даже привстал. Из подъезда вышел мальчонка лет семи. Курточка, шапочка, сапоги — по лужам шлепать. И ведь зашлепал! Подобрал с земли какую-то щепку, бросил ее в ручей и вприпрыжку следом. Синдбад-мореход ты этакий! Куда ж тебя несет?! А если шипохвост из-за угла?!

Рядом Маринка заерзала, щебенкой шуршит — видимо, о том же подумала и уже готова бежать, спасать. Еще бы! Год живых детей не видела воспитательница. Но я на нее, конечно, пришикнул, чтоб не отсвечивала. Показываю своим: держать позицию, а сам встаю и по возможности бесшумно приближаюсь к пацаненку. Мало ли какие могут быть сюрпризы? А вдруг это и не человек, а, скажем, белый рой так мимикрирует? От гребаных ос всего можно ждать. Правда, детьми они раньше не прикидывались, но кто знает? Может, это неправильные осы.

Бегу, значит, крадучись, по сторонам зыркаю, но больше за мальчишкой слежу. Мальчишка как мальчишка. Кораблики пускает, и ничего важнее для него нет на всем свете. Я и сам когда-то таким был.

Чтобы не напугать его ненароком, я остановился поодаль и позвал:

— Эй, мальчик!

Он обернулся, смотрит на меня, глаз прищурив. Никакого страха, наоборот, вижу — обрадовался.

— Шоколадка есть? — спрашивает звонким голоском.

— Найдется, — говорю.

Снял рюкзак, достал пайковую плитку, протягиваю.

— Что надо сказать?

Он опять щурится.

— Ничего не надо говорить, — отвечает серьезно. — Я скажу, когда надо будет.

Смешной парнишка.

— Да ты, брат, суров! — усмехаюсь. — Как тебя зовут? Молчит, вгрызается в плитку.

— Ясно, — говорю. — Значит, имени нет.

— Есть, — бурчит. — Сережа меня зовут.

— Другой разговор. А меня — дядя Витя.

Протягиваю ему руку, но он будто и не замечает.

— А родители твои где, Сережа?

Не отвечает, хмурится.

Понял, отстал. Спросим что-нибудь полегче.

— Где же ты живешь?

Кивает на пятиэтажку:

— Там.

— Может, в гости пригласишь?

Он оглядел меня критически с ног до головы.

— Ну, пошли.

Мы зашагали обратно к пятиэтажке.

— И много народу тут живет? — интересуюсь.

— Много. Только сейчас никого нет.

— А где они?

— Гулять ушли.

Вот тебе раз, думаю. Гуляют они! Хуже места для прогулок, чем город Пашутин, на всем свете, пожалуй, не найдешь.

— Как же вы экзофауны не боитесь?

— Кого?

— Ну, этих, знаешь? Зверей. Тут разные в округе попадаются…

— Ага, зверей знаю. — Он вдруг посмотрел на меня этак испытывающее. — Но ты же нас защитишь?

Неуютно мне стало от этого взгляда. На слабо берет, что ли?

— Да уж постараюсь, — говорю осторожно.

— А ты один пришел?

И опять вопрос, будто с подвохом. Что за черт, чего я так напрягаюсь, когда с ним разговариваю? Может, потому что сроду с детьми дела не имел? Тут бы специалиста надо…

— Зачем же один? — говорю. — Со мной ребята надежные. Кстати, хочешь познакомлю тебя с одной тетенькой?

Смотрит исподлобья.

— Она тоже солдат?

— Она воспитательница.

Морщится.

— Воспитательница… Здесь солдаты нужны!

— Не бойся, — говорю. — Она и солдат тоже. В обиду мы вас не дадим. Так я ее позову?

Кивает.

Подал я знак своим, дескать, второй номер ко мне, остальные на месте. А Маринка уж тут как тут.

— Ну и любите же вы, мужчины, поболтать! С голоду умрешь, пока наговоритесь! Пошли чай пить, что ли!

И берет Сережку за руку. Идут они впереди, а я следом. Шагаю и удивляюсь, как это ловко у нее получается: всего-то, кажется, парой слов с пацаненком перекинулась, а успела и познакомиться, и свисток подарить, и разузнать побольше моего. Сказки он любит. У них, оказывается, все дети сказки любят. Только девочки больше любят про каменных гигантов, а мальчики — про шипохвоста и червя-секача. Кто, интересно, им такие сказки рассказывает? Вот ведь бедолаги! Военное поколение…

— Только мне одно непонятно, — встреваю. — Ваши-то взрослые как с монстрами управляются?

Молчит Сережа. Маринка смотрит на меня осуждающе. Опять я, видно, невпопад сморозил.

Однако что же это получается?!

— Взрослых совсем нет, что ли?

Он головой мотает.

Ну, дела! Чем дальше в лес, тем больше чудес.

— А кто же вас кормит?!

— А чего нас кормить? Не маленькие, сами едим.

Мы вошли в подъезд. Пыльно, не обжито, и запаха-то жилого нет. Маринка начала было подниматься по ступенькам, но он ее за руку тянет.

— Не туда!

И сворачивает под лестницу. Я как только подвальную дверь увидел, так сразу и вспомнил: дом-то этот мне знаком! Тут в подвале подотчетный военкомату объект БУ-1 — бомбоубежище системы Гражданской обороны на консервации. Только консервации уж никакой нет, толстая стальная дверь настежь.

Так вот где они от экзофауны прячутся! Хотя все равно непонятно. Дверь эта любому секачу — на полчаса работы клешней.

Ну, вошли, осматриваемся. Тепло, светло. Откуда у них электричество-то? Но самое удивительное, помещение вроде нисколько и не изменилось с тех пор, как мы с начальником ГО его ревизовали и опечатывали — чистота и пустота. Что хотите со мной делайте, а на детскую комнату это не похоже. Хоть своих короедов я еще не нажил, но с племяшками-то возился, видел, во что они любую жилплощадь в пять минут превращают. А эти вдобавок одни, без взрослых…

— А где же у вас кухня? — спрашиваю Серегу. — Спите на чем? И вообще…

Но он будто и не слышит. Подошел к стене, уткнулся чуть не носом и говорит:

— Я солдат нашел!

И сейчас же в комнату вошли две девочки, курносая и белобрысенькая, одна в розовом платьице, другая в зеленом.

— Давайте знакомиться, — говорит Маринка. — Как вас зовут?

Белобрысенькая оглядела нас без особого интереса и молчит.

А курносенькая разочарованно так:

— Двое солдат — мало!

— Там, наверху, еще есть! — гордо заявляет Серега.

И тут, кажется, со всех сторон сразу повалила детвора — разномастные мальчишки и девчонки лет от пяти до восьми в пальтишках, курточках, свитерках и платьицах. Их было человек пятьдесят, не меньше. Обступили нас и разглядывают молча. Маринка, смотрю, тоже дара речи лишилась. А я так и вовсе растерялся. Здесь, в самом пекле, посреди квадрата ноль, на всех картах обозначенного как территория наивысшей опасности, — целый детский интернат. Предложить бы им лакомства какого, да разве на такую ораву без обид разделишь?

Серега подошел и пальцем в меня тычет.

— Этот про зверей рассказывает.

— А про каких? — послышались голоса. — Ну-ка, расскажи!

— Погодите, ребята, — говорю. — Рассказывать будем, когда придумаем, как вас на большую землю вывезти!

— Нет, сейчас рассказывай! — вихрастый мальчишка требует.

И все за ним:

— Да! Да! Давай, солдат! Про зверей!

Переглянулись мы с Маринкой. Что тут поделаешь?

— Ну, что звери, — начинаю, — они разные бывают. Каменные гиганты, например…

— Про гигантов не надо, — перебивает Сережа. — Дальше!

— Ну или, скажем, шипохвост. Опаснейшая тварюга… то есть, прошу прощения, животное. Хотя, говорят, он больше сродни грибам…

Смотрят угрюмо. Недовольны.

— Тогда что же, — бормочу. — Червь-секач бывает. У него клешня, как…

— Да это мы все знаем! — заявляет курносенькая девочка и отворачивается. — Тоже мне, про зверей он рассказывает!

Вижу, аудитория разочарована. Но тут вдруг на помощь мне приходит Маринка.

— Извините, товарищ капитан, — говорит. — Был один случай… вы тогда по ранению в госпитале лежали, с нами в рейд не вышли. А ведь мы с ребятами что-то совсем невероятное встретили… Даже докладывать не стали — все равно никто не поверит.

Смотрю — ушки навострили. А Маринка серьезно так продолжает:

— Сделали мы привал на берегу Ессейки. Костра не разводили, сидим, закусываем всухомятку. Как вдруг выходит из воды рыба и прямо на нас!

— Минутку, сержант. Кто выходит? — переспрашиваю.

— Рыба. Натуральный сом, килограммов на четыреста! Зубищи — во! — ладонь показывает. — Ноги — как у крокодила, на носу — бивень. А шустрая! Не успели моргнуть, как она хвать Глеба…

— Глеба?

— Ну, то есть хотела его схватить, да он не растерялся, вместо себя рюкзак подсунул!

Детишки рты разинули, слушают.

— Ну, ну, — говорю. — И что?

— И что! Пополам! — Маринка рубит воздух.

— Рюкзак?

— Рюкзак! А потом — на меня! Представляете? — это она детишкам. Те кивают дружно.

— Ужас какой! — говорю. — Как же вы спаслись?!

— Как-как! Чудом! — Маринка задумалась. — Хорошо, у Баира зажигалка под рукой оказалась. Он к рыбе сбоку подбежал, зажигалкой чиркнул, тут она вся и вспыхнула.

— Рыба?

— Ну конечно! Вода в Ессейке сами знаете какая. Вот рыба и пропиталась, только чиркни.

— И сгорела? — спрашиваю.

— Вчистую! Одни угольки остались.

Смотрю на детишек, а у них у самих глаза как угольки светятся, уши каждое Маринкино слово ловят.

— М-да, — говорю. — Что же вы такой ценный экземпляр не уберегли? Наука теперь и не узнает, как эта рыба выглядела.

— Я знаю! Я! — закричала вдруг курносенькая девочка, подбежала к стене, провела по ней рукой…

И тут я, ребята, чуть не сел, где стоял. Стена осветилась во всю ширину, будто солнце в окно заглянуло, небо голубое засияло, а далеко внизу, смотрю, земля. Дома, деревья, дорога — и все летит навстречу.

— Вы… где это такую штуку взяли? — шепчу.

— С собой привезли, — Серега деловито так. — Это глаз осы. Что она видит, то и мы.

— Вот она, рыба! — радуется девчонка.

И вижу — действительно. С кучи на кучу мусора пересигивая, несется здоровенная монстяра — рыбий хвост, рог на носу, зубастая пасть, а по бокам лапы так и мелькают! И непросто несется, а приближается со спины к каким-то людям в военной форме.

Вдруг Маринка как закричит:

— Да ведь это наши! Стой! Не надо! — и к выходу.

Остальное я уж на бегу сообразил, прыгая за ней через ступеньки.

Глаз осы. Телекамера на летящем беспилотнике. А там, в подвале, — экран. Значит, Баир, Глеб и Славка лежат в засаде и не знают, что сзади к ним зверюга приближается.

Как же я бежал! Но Маринка все равно впереди оказалась.

— Баир, зажигалку! — вопит, перепрыгивает через лежащих и прямо нос к носу сталкивается с рыбой.

Та только рогом мотнула — Маринку отбросило через всю улицу, как куклу, и в стену дома ударило. Я на бегу сажу в рыбью морду из «макара» номер 2873, но без заметного эффекта. А эти трое все глазами хлопают.

— Да поджигай же ее, суку! — ору Баиру.

И тут наконец полыхнуло. Глеб со Славкой еле успели отскочить с опаленными мордами. Баир кое-как уберегся, только хэбэшка на нем загорелась. Но мы его быстро притоптали — и к Маринке. Лежит, не шевелится, голова запрокинута.

— Девочка моя, — шепчу, — пожалуйста, будь жива!

— Руки убери, — стонет. — Знаю я вас…

Утер глаза рукавом по-быстрому. Вроде никто не заметил.

— Ну, что, тореадор, — спрашиваю, — крепко приложилась?

— Нога… ох! И ребро. Ничего, терпимо. Помогите встать.

Подхватили мы ее под руки и бегом назад, в подвал. От рыбы точно одни угольки остались, но ведь рыба эта наверняка не последняя тут.

— Главное, я был уверен, что ты детишкам заливаешь! Так, для налаживания контакта… Баир! Почему не доложили про такую экзофауну?

Удивляется.

— Да я в первый раз такую вижу!

— Ничего-то ты, командир, не понял, — тихо говорит Маринка.

Это уж точно. Ладно, разберемся. Вот и подъезд. Спускаемся по ступенькам… Стоп. Подвальная дверь закрыта. Не просто закрыта, а заперта на все свои стальные запоры. Стучу рукояткой пистолета.

— Бесполезно, — говорит Маринка. — Они не откроют.

— Почему это не откроют?

— Потому что игра не окончена. Солдатики еще живы.

— Какие солдатики?! О чем ты?

Сияет глазищами своими загадочно.

— А ты не заметил, Витя, что было самое странное в этих детях?

Ничего себе вопрос!

— Да в них вообще все странное! Что ты хочешь — дети войны!

Качает головой.

— Не то. Самое странное — у них не было ни одной игрушки, ни куклы, ни медвежонка, ни самолетика. Какая бы ни была война, дети должны играть.

— Ну и что?

— Они играют в нас.

Та-ак. Этого мне только не хватало! Я послал ребят следить за обстановкой на улице, а сам присел возле Маринки.

— Ты только не волнуйся, — говорю. — У тебя просто легкая контузия. Головой ударилась…

— Подожди, послушай. Эту рыбу я действительно придумала. Ничего такого раньше не было.

Опять двадцать пять за рыбу деньги!

— Как не было?! — спрашиваю. — А кто ж тогда тебя рогом…

Но она договорить не дает.

— Это они ее создали. Так же, как раньше — каменных гигантов, секача, шипохвоста… Это все их игрушки — экзофауна и солдатики. Они напускают на нас зверей и смотрят через осиный глаз, кто победит.

— Ни черта себе игры! Да разве может нормальный человек…

— Они не люди, Витя.

— А кто?!

— Не знаю.

Сижу я рядом с Маринкой на полу под дверью, прислонясь к железу затылком — так легче соображать, — но все равно чувствую себя таким же контуженным. Потому как начинает мне казаться, что она дело говорит!

— То есть ты хочешь сказать, что вот эти мальчишки и девчонки и есть наши враги?

— Нет. Они хоть и не люди, но все равно — дети. Просто им рассказывали плохие сказки.

С ума я сойду от этих сказок!

— И что же нам теперь делать?

— Им нужно помочь.

— Во-от, — вздыхаю облегченно. — Слава Богу, ты начинаешь приходить в себя. Вывести их отсюда мы впятером не можем. Можем только попытаться дойти до своих и вернуться со спасателями.

— Им не нужны спасатели, — улыбается Маринка. — Им нужна мама… А вы идите.

— То есть как это — идите?! А ты?!

— А я буду сидеть здесь и рассказывать сказки.

— Где здесь? Под дверью?! Они тебя даже не услышат!

— Услышат, — смеется. — И увидят.

И показывает куда-то на потолок. Я поднимаю голову. Прямо над нами на потолке, вцепившись лапками в известку, сидит белая оса…


Оставался самый сложный участок перед станцией. Землю здесь будто трактором вспахали. В любой момент из-за бугра может появиться клешня секача, щелкнет наобум, и ничего не успеешь сделать, сколько ни поливай себя дезодорантами…

— Баир! Рви первым! Славка, за ним! Глеб!

Нормально прошли ребята. Теперь я. Последнему идти труднее всего. Если секач почувствовал сотрясение почвы, мог уже и подрыться поближе. Прыгаю с кочки на кочку. Но вот наконец и стена. Можно передохнуть. Однако только присели, как совсем рядом, за стеной, вдруг просыпалась щебенка.

Так, ребята. Похоже, у нас гости. Баллоны приготовить. Толовые шашки. Да и зажигалку на всякий случай. Сам же оттягиваю затвор своего верного «макара» номер 2873. Толку от него мало, но как-то мне всегда с ним спокойнее…

Шорох ближе. Еще ближе… Вот сейчас появится из-за угла… Кто? Секач? Шипохвост? А может, сразу оба?

И тут они появились. Вдвоем. Плюшевый медведь и веселый розовый поросенок. Оставляя в пыли круглые нечеловеческие следы, они бодро зашагали по дороге, распевая во все горло:

— Куда идем мы с Пятачком — большой, большой секрет! И не расскажем мы о нем! О нет, и нет, и нет!

## Александр Тюрин. ШИЗОГОНИЯ

### 1. «Юпитер-12»

Вопреки общепринятому мнению криоконсервирование практически не используется во время перелетов к дальним планетам. Достаточно нескольких случайно затесавшихся кристалликов льда в ненужном месте, например, в голове, и нейрохирург будет долго и вдумчиво ковыряться у космоплавателя в мозгу, присылая страхователю здоровья один счет за другим. А в итоге все равно получится овощ.

Так что этот вариант годится только для военных бортов, где важна скорость, а процент потерь при транспортировке изначально учтен в цене операции.

Да, слыхал я про интересную задумку с заменой воды в человеческом организме на антифриз типа метапропиленгликоля, но с этим даже на крысах стесняются экспериментировать.

На гражданских судах обычно используются нейроинтерфейсы продолженного сна, где после подключения кабеля к разъему получаешь порцию сигналов торможения в подкорку и далее имеешь что-то вроде регулируемой каталепсии.

С одной порции — трое суток отключки с подведенным мочеприемником, затем шесть часов бодрствования — обед, туалет, тренажерный зал, изучение отчетов по теме. Игра в крестики-нолики, а на большее ты не рассчитывай, голова-то не очень варит. Видел я и совершенно обалдевших «астронавтов» после 72-часовой каталепсии; они шли прогуляться, забыв отсоединить мочеприемник и оставляя за собой тропку из упавших слюней и желтый ручеек…

Но вот долетели-сели. Транспортный борт «Сычуань» высадил меня на международной станции «Юпитер-12» вместе с компашкой каких-то южноазиатов, именующих себя исследовательской группой университета Беркли (это те ребята, которые за американцев думать должны), после чего отправился в систему Сатурна. Говорят, среди пассажиров был один шишкарь, целый сенатор из Нового Света — по крайней мере в новостях не раз сообщалось о судьбоносном перелете высокопоставленного лица, — но, видимо, у него был свой отсек и свой выход.

Станция большая, тороидальная — ее, кстати, строили машины-«матки», что разделяются на тьму микро— и наноассемблеров [1]и используют всякий щебень, вращающийся вокруг Юпа. А тор в народе называется бубликом.

В центре его терминал для бортов дальнего следования. Пока добираешься на лифте по радиальному тоннелю до самого бублика, многое меняется. В лифт заплываешь рыбкой, а из него выходишь от непривычки на полусогнутых. Меня и толпу южноазиатов на прогулочной палубе встречает не только почти родная сила тяжести, но и явные признаки развала.

Из потолочных панелей текло, образовавшиеся на полу лужи подтирались изрядно жужжащими робоуборщиками, которые так и норовили сделать вам подсечку; уже немного оставалось до подставленных баночек и тазиков. И чем-то таким попахивало. Мочой как будто… Последствия то ли недофинансирования, в смысле — воровства подрядчиков, то ли конструкционных недостатков, проявленных излучениями Юпитера-батюшки.

Теперь понимаю, отчего немалое число исследователей юпитерианского мира предпочитает «Европу-1». Там все удобства, включая бассейны и прочие джакузи, но подальше от протекающих панелей и юпитерианских излучений, благодаря которым могут увять любые помидоры. Впрочем, туда пускают только своих — представителей Североатлантического союза. А «коварным китайским и русским шпионам» — шлагбаум.

Когда вышел с терминала, заметил некоторое оживление, связанное с обеденным перерывом.

Заняться работой я намеревался на следующий день. Отправил багаж на ленточном транспортере, который тихо скользит на фуллереновых шариках через весь бублик, а сам — питаться вместе с берклийскими южноазиатами. Они, кстати, оказались поголовно биологами и химиками-органиками (к чему бы это в окрестностях безжизненного Юпитера?). Говорили они на пиджин-инглиш южных морей, заметно отличающемся от моего стандартного бэйзика — на котором ставятся задачи для «почти-разумных» программ. Так что в основном мы улыбались друг другу; а поскольку их было много, то у меня даже мышцы лица заболели.

В местном общепите — эпатажном зале, сделанном словно из марципана, — давали котлеты, выращенные методом клонирования какой-то хреновой клетки на коллагеновой матрице от корпорации «Де Немур». Представляю, сколько она «наваривает» на каждом не шибко вкусном обеде, напоминающем слегка поджаренную паутину. Один из южноазиатов шепнул мне, что в отсеке для ВИПов, где приземлилась та самая шишка из сената, имеется свой пищеблок, и там натуральные продукты сочетаются с чудесами молекулярной кухни, отчего форель превращается в розовую пену, а огурец в яблоко. И оная персона вместе с придворными учеными и секретутками не будет показывать морду лица широким научным массам — за исключением еженедельных капитанских коктейлей.

Разговор быстро переключился на одну довольно интересную тему: а сколько людей погибло в системе Юпитера? Кто-то полез через медленный космонет в Бормопедию и уяснил оттуда, что таковых мучеников насчитывается сто пятьдесят семь. Начиная с пилота НАСН [2]Пэта Крэша, который установил рекорд спуска в атмосферу Юпитера, однако не вернулся обратно. Но один мужичок, вылитый Хошимин с виду, просканировал все бесчисленные записи, находящиеся внутри его худосочного тела на нуклеотидных носителях, и стал спорить. Пэт Крэш, собственно, никакого подвига не совершал, а просто потерял сознание в результате пищевого отравления и свалился на Юпитер. Но раньше его на Юпитере погиб русский космонавт-исследователь Иван Перелогов. И если сведения о нем появляются в Бормопедии, то они немедленно вычищаются ботами, следящими за «свободой информации».

Перелогов спускался в атмосферу Юпа в капсуле, пристегнутой тросом из УНТ [3]к российской станции «Юпитер-5». Спускался для изучения структур атмосферной воды, которая почему-то не замерзала. Но капсула по неизвестной причине была потеряна. Брашпиль, что установлен на станции, смотал трос обратно уже без нее. Трос оказался разорван, а в районе спуска капсулы по странному стечению обстоятельств крутилось в это время несколько летательных аппаратов НАСН. Ряд стран потребовал создать ооновскую комиссию по расследованию этого происшествия, поскольку подозревали диверсию; американцы упирались и дергали за ниточки нужных людей. В итоге дело было спущено, как всегда, на тормозах. Приговорили, что Перелогов сам себя отвязал от станции…

Потом к азиатским берклианцам-биологам подсела одна персона, вроде как представительница встречающей стороны. Ее, судя по бейджику, звали Шайна Гольд. Кстати, пару раз она поглядывала на меня — искоса, но довольно пристально. Я вообще-то осведомлен о своих «достоинствах». Поэтому дамский интерес ко мне всегда проверяю на червоточину. Мои деньги эту Шайну интересовать не могли. Тогда что?

После обеда доложил начальнику жилищного сектора о прибытии, получил каюту — тут я еще раз заметил раздрай на станции. Явно грибок в душевой. Вода из крана грязноватая, склизкая, с намеком на присутствие органических кислот и ржавчины. Полотенце пованивает. Осветительные панели помигивают. Динамики повизгивают. Экран холовизора показывает только объемную муть. И это на станции, которая должна считаться золотой по количеству вбуханных в нее миллиардов.

В самом деле, это кого-то беспокоит или нет? Попробовал подсоединиться к системе камер видеонаблюдения в своем кольцевом отсеке — картинку получил только с той, которая в моей каюте; да, очень «интересно». Подключиться к системе технической диагностики? И там отлуп; нет доступа, хотя я уже зарегистрировался как работник технической службы…

Уже по количеству бросающихся в глаза технических неисправностей можно заподозрить серьезную системную проблему. Похоже, идет постоянное и быстрое разрушение линий связи, энергетических кабелей, средств контроля, систем жизнеобеспечения и того, что лежит в основе всего этого — сверхустойчивых самовосстанавливающихся (если верить рекламе поставщика) нанотехматериалов…

Начальник технической службы явно не ожидал увидеть меня в своем уютном офисе, напоминающем благодаря окнам-экранам бунгало в Малибу. Я оторвал его от миски спагетти и чего-то такого… при моем появлении он поспешно выдернул из заушного разъема цилиндрик психософта и снял блаженную улыбку с лица. Пригладил лысинку жестом, означающим смущение.

— О, господин Келин, представитель Росадаптертеха, вы же только сегодня прибыли. А я был уверен, что русские любят отдохнуть. — Его маслянистые глазки стали очень дружелюбными.

— Любят, поэтому я уже отдохнул, господин Грипп… Гриппенрайтер. Я взял несколько образцов материалов и хотел бы проверить их с помощью моих любимых нейроинтерфейсов. Тем более мне же и предстоит их настраивать — для того, чтобы у исследователей с их зондами и манипуляторами было все легко и просто. Возможность ошибки надо учитывать до того, как она произошла…

Дальше обмен сообщениями пошел в таком режиме.

…Нет, господин Келин, вам показалось; на самом деле количество дефектов укладывается в допустимые вероятности…

…Я не знаю, какова допустимая вероятность развала станции на мелкие кусочки, но, учитывая частоту дефектов, все же хотел бы…

…Надо помнить, что мы не в Баден-Бадене, а возле Юпитера…

…Я помню, хотя в Баден-Бадене никогда не был…

Пять минут препирательств, и с прорисовавшемся на лице недовольством начальник выдал мне чип-ключ в лабораторию № 2.

Едва вошел, как ее кибероболочка стала включать оборудование. Я, закрепив образцы на твердых и электромагнитных штативах, увеличивал пошагово разрешение и копался в структурах материала и деформациях… Так, что у нас в меню? Усталостный износ, коррозия вследствие неверной эксплуатации, брак, допущенный изготовителем и приведший к заселению материала дефектами.

Получается, и в самом деле прав начальник, ничего экстраординарного?

Но вот в глубине прочнейшего материала, титан-неодимового ниточного сплава, я стал замечать следы… Это же явно следы личинки или червяка, живого паразита!

Следы личинки в титан-неодимовом сплаве — а мне не мерещится? От этих каталепсий-кататоний всякие последствия нехорошие бывают, причем долговременные. Я, может, вообще сейчас чертей за иллюминатором увижу. Ау, рогатые.

Утер испарину со лба… Раньше времени утер, потому что самое неприятное было еще впереди. Я напал на эту чертову запись. Ее подтирали, но не слишком удачно. Запись с нейроинтерфейса, которым пользовался исследователь — тот парень, что управлял ленточным зондом, опускаемым в чрево Юпитера. Запись попала в базу данных по техническим неисправностям, потому что парень посчитал, что его нейроинтерфейс сильно глючит…

Середина записи была затерта безвозвратно, но я заметил, что зонд возвращался на станцию загрязненным. Причем загрязнение было отчетливо различимым и, казалось, имело биологическое происхождение. Что дальше, непонятно — информация по анализу этой грязи то ли недоступна, то ли полностью уничтожена…

Итак, станция импортировала из атмосферы Юпитера какую-то дрянь, скорее всего живую, и никого это не взволновало. Ни в хорошем смысле (вау, жизнь на Юпитере!), ни в плохом (а оно нас не убьет?).

Так, тут есть где-нибудь алкоголь?

На прогулочной палубе, неподалеку от бара, стояла как бы случайно, ненавязчиво, но явно поджидая меня, Шайна Гольд.

— Будем знакомы, — первой начала она, однако ее персональный чип был «затемнен» и не откликался. — Ах, да. К сожалению, мой транспондер заблокирован решением начальства, так что информацию обо мне автоматически вы не получите, поэтому все персональное — при личном общении. Кажется, вы ищете компанию, чтобы пригубить слабоалкогольные напитки — больше 5 % алкоголя и одного литра за день на борту нашего «летучего голландца» не разрешено.

Я буркнул что-то невнятное в ответ, все еще был под впечатлением картинки, увиденной в лаборатории.

— Вы шесть месяцев провели в каталепсии, — продолжила она.

— Управляемой, — напомнил я.

— Хорошо, управляемой теми, кто превращает человека в рептилию… и сейчас не рады собеседнику?

— Да нет, я рад. Особенно если он с кудрями, в смысле — собеседнице. Но как-то мне сегодня не по себе.

— Когда очень не по себе, то ищут не пива, а врача.

— О, вы еще нас не знаете.

— Наверное, не знаю, но могу узнать. — Она взяла меня под руку и завела в бар, отдав распоряжение робобармену с носом-сливой насчет «фирменного». — Я смотрю, у вас накопилось много вопросов.

— И вы сейчас скажете, что готовы поговорить «об этом». Вы — штатный ооновский психолог, занимающийся переработкой мозгов в удобрение для здорового международного коллектива?

— О, какой вы колючий, господин Келпи; извините, я считала имя с вашего персонального чипа. И профессию, и то, чем вы будете заниматься на станции, — я очень любопытна. И даже случайно узнала, что вы из военных моряков, семь лет как демобилизовались. Сначала выпьем «фирменного», а потом вы узнаете, чем я занимаюсь в штате.

Дамочка мной интересуется, но пока я не в курсе, просто флиртует ли она с новичком от зеленой тоски или копает под меня, получив объективку от хозяина.

— Конечно, выпьем этот несчастный литр, причем я угощаю.

— На орбите Юпитера трудно угощать, потому что стоимость выпивки автоматически вычитается из зарплаты пьющего. Емкостные датчики следят за тем, какое количество жидкости прошло через каждого.

Ну да, подумал я, с туалетной бумагой, должно быть, та же самая история.

Мы устроились за стойкой. Заметно, что раньше здесь было лучше. Орхидеи, висящие под потолком в облачках аэрозоля, похоже, сгнили и засохли. Квазиживые бабочки тускло сидели на стенах, напоминая прилипшую жвачку, их топливные элементы явно отработали свое. Первые несколько минут дама молча улыбалась. Легкая фотоническая татуировка на ее открытой шее, изображающая золотистую змейку, вспыхивала и гасла, и меня это ставило в тупик. Неужели тату подключено нейроинтерфейсом к зонам коры мозга, генерирующим эмоции? Сразу к делу? Не сразу?

— Ладно я; мне что по морю, что по космосу — разница невелика: койка, вахта, приборная доска. А кто заставил вас улететь столь далеко? — пришлось начать первому.

— Мама. Она была левых убеждений. Гагарин и все такое для нее что-то значили… Я работаю в биолаборатории № 7, ксенобиолог, представитель корпорации «Де Немур». Да, я из тех, кто все еще надеется на встречу с инопланетными зверюшками.

На ловца и зверь бежит… или слишком странное совпадение.

— О, «Де Немур», чья славная биография начиналась с напалма и диоксина, а закончилась полным контролем над невкусной жратвой в космосе. Что происходит на станции с этой самой биологией, госпожа Гольд? Грибок, плесень, коррозия? Только, пожалуйста, без виляний.

Она отстраненно улыбнулась, вежливо показывая свое превосходство в знаниях.

— Ничего не происходит. Люди несут на себе обычную микрофлору, тут она быстро распространяется, поскольку замкнутая система жизнедеятельности. Все остальные загрязнения — результат конструкционных недочетов и низкого качества строительных материалов, что быстро проявляет себя из-за разрушительных воздействий Юпитера, будь он неладен.

— Ага, вьетнамские производители виноваты и китайские наноассемблеры. — Пора идти ва-банк, хотя в первый день и не хочется. — Извините, я не скажу где и как, но видел запись, показывающую, как атмосферный зонд кое-что приволок оттуда.

Она помедлила с ответом, потянув из трубочки радужную жидкость, однако ни тени растерянности.

— Я думаю, что вы не отфильтровали оптические искажения. Кстати, вы можете совершить экскурсию туда, для того, чтобы развеять или подтвердить свои опасения. Летный сертификат имеется?

Она сделала сильный ход. Типа, отвечай за базар, если не слабо.

— У всех наших есть. Год жизни на него убил.

— Тогда завтра в шесть ноль-ноль по СЗВ [4]подходите к катерному терминалу. Я вам оформлю вылет.

— Так просто?

— Почему нет? — Змейка на ее шее бодро вспыхнула и долго не гасла. — Мы тут не страдаем формализмом. Моя фирма оплачивает приличную часть содержания станции, так что будем пользоваться без зазрения совести. Напишем в отчете про испытание систем взаимодействия «пилот-машина».

В шесть утра по стандартному времени я был у катерного терминала. Мне дали одну из самых мощных машин, которые имелись на станции, два маршевых двигателя с приличной тягой, система гравитационной компенсации. У нее даже собственное имя было — «Боливар». Едва робомех отчитался передо мной, что все «системы проверены и работают нормально», как появилась та самая Шайна Гольд.

Боливару, как известно, не снести двоих. Я едва сумел смягчить голос:

— Госпожа Гольд, вам не мешало бы еще немного пообнимать подушку, а то круги под глазами будут.

— Эти исследовательские катера — модифицированные боевые космопланы «FX-129», замечу, двухместные. Ау меня летная подготовка не меньше вашей. Запас топлива у него на полтора часа, так что мои коллеги еще и не успеют проснуться, если вас это волнует.

На ее коллег, это жулье де-немуровское, мне плевать, и пусть это она волнуется насчет моих летных навыков. Хотел было напеть про «поедем, красотка, кататься» (меня, между прочим, в свое время чуть не взяли в хор Черноморского флота), но вовремя вспомнил, что у героев песни все кончилось аварийной ситуацией.

До высоты «— 10» я шел по сигналам планетостационарных навигационных станций, на которые ориентируются все корабли, швартующиеся к «Юпитеру-12». Затем навигация стала опираться на планетосинхронные радиомаяки, которыми пользуются автономные зонды ближней разведки. Наконец, меня стала вести база «Доннар» по азимутальному каналу. Однако его направление не всегда совпадало с направлением ветра, а биться с потоками в юпитерианской атмосфере не рекомендуется, самые разнузданные земные ураганы по сравнению со здешними — это дыхание младенца. Поэтому все время приходилось рыскать, чтобы не потерять канал.

Во время этих рысканий от крыльев на центроплан регулярно выходила сильная вибрация, потому приходилось гасить скорость, задирая нос и изменяя вектор тяги. Иногда помогало, а иногда машину начинало швырять, как макаронину в супе. На мгновение я увидел «Доннар» в разрыве между лохматыми и густыми как борода Зевса аммиачными облаками. Ту самую таинственную базу западных вояк из НАСН, которая появилась после того, как российскую станцию «Юпитер-5» приговорили всей «международной общественностью» сбросить на планету — якобы за радиоактивное загрязнение среды. И аэродинамическими формами, и постоянно работающими двигателями — у нее силовая установка типа «ядерная лампа» — база «Доннар» напоминала огромный стратегический бомбардировщик. Возможно, ее персонал, если таковой существует, видел вполне оптически и меня — но вряд ли догадывался, что я просто катаюсь на дорогостоящем космоплане вместе с подружкой.

— Так что, Ник, если бы в атмосфере Юпитера присутствовала некая опасность, то она бы отразилась первым делом на базе «Доннар».

— Вы не возражаете, если мы спустимся еще немного ниже. Пилоты русского космофлота ныряли и на семьдесят километров.

— В этом нет необходимости, но если очень хочется, то быстро, минута туда, минута обратно…

Сейчас в мои зрачки подшлемный дисплей закачивал картинки, полученные системой обзора нижней полусферы. Так, поработаю по специальности, переключу их на нейроинтерфейс зрительных нервов.

Режим телеприсутствия всегда бьет по эмоциям, а сейчас вообще захватило дух. Катера как будто не стало, я находился между исполинских светло-голубых стен облачного каньона, «сделанного» из кристаллов аммиачного льда; подо мной текла со скоростью полтысячи километров в час желто-коричневая «река», подкрашенная сульфидом аммония. Та самая атмосферная структура Южный приполярный пояс, которая порой исчезает на десятилетия.

Я направил «Боливара» к юпитерианской реке, вот гребни ее волн почти уже достают до корпуса. Оказалось, переборщил. Машину подхватила мощная турбулентность и бросила в сторону.

Я готов был резко поднять «Боливара», как в кабрировании. Потянул ручку управления на себя, и именно в этот момент случилось странное: машина, завалившись на корму и заработав критический угол атаки, стала падать — десять, пятнадцать, двадцать километров. Это при нормальной тяге и отданной команде «поймать горизонт».

Еще немного, и мы достигнем той высоты, с которой никто не возвращался. Исчез навигационный луч «Доннара», забитый электромагнитным ревом Юпитера. Температура за бортом поднялась до 200 по Кельвину. В какой-то сотне километров от нас с дикой скоростью пробила молния — электрическая сатана шириной с Волгу, на секунду даже погасли индикаторы приборов, но, по счастью, все системы быстро восстановились.

И вдруг скорость ветра резко упала, с 500 км в час до каких-то жалких 50, мы оказались в центре непонятного затишья на высоте «— 50». Машина перестала падать. Глаз циклона, надо полагать. Озеро Небесного Спокойствия, как выразился бы буддист. Надо мной горело авроральными всполохами желтое небо, подо мной переливалась оттенками бордового таинственная юпитерианская глубина, очень смахивающая на ад; многокилометровую ясность слегка смазывал только аммиачный снежок. Я переключил управление на автопилота и дал команду на вертикальный взлет.

Последнее, что я смог увидеть, прежде чем… какое-то странное объемное пятно, даже гроздь пятен; они находились почти что в центре этого безмолвия.

При достижении «Боливаром» первой космической скорости я отключился.

Автопилот неплохо сработал, да и Шайна Гольд пришла в себя раньше меня. Думаю, что имелись у нее интракорпоральные компенсаторы перегрузок, как и приличное число часов налета, иначе живой бы она из этой передряги не вышла. Впрочем, как и я.

На высоте «— 10» катер попал в свирепую турбулентность, настоящий ураган в кубе, а запасы мощности были уже на исходе. Шайна Гольд своевременно взяла ручное управление на себя и вполне профессионально обошла на вираже «бокал»; таку летунов называются самые неприятные циркуляции в верхних слоях юпитерианской атмосферы — вихри, уходящие «ножкой» в ее глубину. Потом снова передала управление автопилоту, которому начал помогать лоцман нашей станции.

Я, когда пришел в себя, пару минут одолевал дурноту, а потом заметил, что приемные антенны катера зафиксировали излучение той самой грозди пятен, что показались в озере Небесного Спокойствия на высоте «— 50». По спектру и интенсивности источника смахивает на слабодифференцированную живую материю…

При возвращении на станцию я был почти в норме.

— И что ты на самом деле хотел найти? — спросила Шайна.

Она пригласила меня зайти к себе в каюту, что была палубой ниже моей и больше раза в два. Уютное место, как выяснилось. Шайна тут коротает вечерки, мастеря лоскутные одеялки. Некоторые лоскутки из старых скафандров выдернуты вместе со встроенными нитепроцессорами и фотоникой — в итоге вся светелка госпожи Гольд таинственно мигает, вибрирует и мерцает. Если честно, мы немного закинулись; у госпожи ксенобиолога были левые трансодермы [5], которые пускали через кожу легкую расслабляющую дурь. По ее почину я перешел на «ты».

— И нашел, почти. Там что-то было, Шайна, как будто живое. И ты это видела. Сигналы, полученные антеннами, это подтверждают.

— Просто тебе хочется чего-то живого и теплого в глубинах космоса. А объяснение этому явлению совсем другое. — Ее глаза симптоматично ушли в сторону. Ясно, что лукавит.

— Давай, гони свое объяснение. Только не надо снова про оптические эффекты.

Ее пальцы неожиданно оказались у меня на затылке, а губами я ошутил нежность ее губ, хотя даже еще их не коснулся.

— Мы найдем его вместе, пользуясь бритвой Оккама.

— Это намек на мою трехдневную щетину?

Ее пальцы нащупали шрам на моей шее. Стало так щекотно и приятно, сразу расхотелось спорить и выяснять. «Живое и теплое в глубинах космоса» найдено, и оно рядом со мной, в этой каюте.

— Драка по молодости? — решила уточнить Шайна.

— Скорее, война. Мины были очень хитрые, с мозгами не хуже, чем у кальмаров, а те твари башковитые. Квазиживые мины с органическими процессорами от «Де Немур» и самообучающимися программами наведения, очень трудно обнаружимые. Пришлось идти на катере в роли живца, чтобы вызвать интерес у их стайки, я ж гидроакустиком был. В итоге получил фугасный привет от тех, кто не любит Пушкина с Достоевским.

— Не обобщай. От меня тебе будет другой привет.

На первый, да и на второй взгляд Шайна была нисколько не зажигалочкой — никаких крутых зазывных выпуклостей в районе бюста и кормы. Но сейчас она раскрылась как цветок, заодно распахнулся ее голубой пилотский комбинезон. Шелковистость и аромат цветущей вишни. Ну да, еще одна фотоническая татуировка — в известной ложбинке между двух холмиков; опять змейка, только не ползущая куда-то, а сплетенная в восьмерку и кусающая себя за хвост. Слегка мерцающего изумрудно-зеленого цвета. Змейка становилась все ближе, ярче, а Шайна словно теряла телесность, обращаясь в дымку, ласковую, нежную дымку, растекающуюся по моей коже, втягивающуюся в мою кровь…

Как-то сближение слишком быстро произошло. По крайней мере несколько неожиданно для меня. Ладно, спишем на трансодерм. Похоже, и дилер, и изготовитель этой дури находятся на станции, потому что пронести ее через космопорт просто невозможно.

### 2. Утро на Европе

Утро у любого вояки начинается с подъема, хоть в музыкальной роте в Сочи, хоть в серном аду на Ио. Подъем — это что? Пробуждение и вставание. И не как-нибудь, а точно в определенное время и за несколько секунд.

Хорошо, условное утро у нас было. Как бы пробуждение от искусственного сна, где частично спишь, а частично наблюдаешь за линейкой приборов, — было. Вставание — тут проблематичнее. Мы спали под наклоном в сорок пять градусов. Поскольку до этого продвигались по трещине во льду, имеющей название разлом Марино. Она была создана двумя постоянно трущимися ледовыми плитами, поэтому здесь лед рыхлый, с пустотами. Наклон и размер трещины постоянно меняются. Иногда идешь как по лестнице, иногда карабкаешься, чаще ползешь. Но у нас есть «краб», который облегчает нам поползновения. Он, если надо, пропиливает лед своими клещами и тянет нас за собой на буксире.

Так, что там после вставания? Завтрак. У нас это то, что можно всосать из питающей трубочки, находящейся около рта. Вкус и цвет «завтрака» можно определить тут же, не отходя от кассы. Два раза куснул трубочку (такой вот интерфейс), он — сладкий и розовый, три раза — кислый и зеленый; говорят, что если четыре раза, то горький и черный, но лично я не пробовал.

А то, что получается в итоге, пакетируется и таскается с собой, пока не появляется возможность все это утопить. Удобно? Раньше и не такое терпели. Я еще застал скафандр СД-80, где продукты, что говорится, жизнедеятельности направлялись по замкнутому циклу на переработку и так далее — извольте кушать… Перетерпели, на то мы и ребята из третьего разведывательного центра русского космического флота. О слове «флот» напоминает и то обстоятельство, что под нами толща океана, глубины которого совсем неизвестны, поскольку до дна еще никто не добирался, хотя кое-кто и нырял.

Океан порой видно через «колодцы» и расщелины; периодически вода поднимается вверх, попутно ломая лед и создавая полости разного размера. Это — так называемые приливные горбы. Юпитер играет в гравитационные игры со своей крошкой Европой, вызывая у нее, так сказать, вздымание бюста и разогрев недр. Каждый седьмой прилив в наших краях особо мощный и пробивает лед иногда и на несколько сотен метров. Правда, бывает, что не седьмой, а девятый — все как-то нелинейно. Это уже называется волна Россби. В девятом приливе вода энергичнее, теплее и солонее, она размывает особо крупные массивы матерого льда, заставляя его обрушиваться вниз Ниагарой. Наша Ниагара состоит из шуги, водно-ледяной смеси, иначе говоря, очень рыхлого губчатого льда…

Что еще можно добавить по обстановке? Здесь не только тесно, часто мокро, но еще и темно. Понятно, почему все мы пришли в разведцентр из морского спецназа, подводного флота и разведподразделений морской пехоты.

Пробуждение и все последующее было внеплановым, почти на час раньше запланированного подъема. Наш гидроакустик лейтенант Вейланд, кстати, омич, как и я, что-то такое засек.

— Я хочу уже встать наконец в полный рост, — сказал, пробудившись, младший лейтенант Лучко, он обычно у нас возмущается больше всех, хотя всегда вызывается быть первым; со скуки, наверное. — Мне надоело быть в позе дамы, моющей пол.

— Тише, дама, нас услышат, — издевательски-серьезным тоном произнес капитан Трофимов.

Нас никто не услышит, если мы даже будем орать во все горло «Марш космодесанта» в панк-рок-аранжировке. Но мы должны видеть, слышать и знать, ведь мы — глаза и уши русского космофлота.

Нас пятеро. Трофимов — командир группы. Группы вечного патрулирования.

— Говорят, что в луже под нами обитает левиафан. Когда он пукает, сытно отобедав местным европейским фастфудом, то начинается прилив номер девять, — так витиевато изъясняется лейтенант Вейланд. Это он почти серьезно. Впрочем, несмотря на некоторый вывих мозгов, случившийся по причине долгого заточения во льдах, глубину он слышит хорошо. — Ага, идет быстрый подъем воды, порядка трех метров в секунду, прямо под нами скоро начнет сифонить.

Трофимов никогда не медлил с реакцией, да и льды он изучил порядочно, уже три года здесь без отпуска.

— Группа, слушай мою команду, вперед по трещине еще на пару сотен метров, только надо вскачь. Там колодец будет, необорудованный, но мы с Лучко по нему уже поднимались, наверняка и дыры от крючьев остались.

В режиме «дополненной реальности» нарисовалась виртуальная картинка, в которой лед был «убран», оставив напоследок лишь тонкие контуры, а вода присутствовала во всей красе. Был повод ужаснуться. На нас снизу шла стена цунами, или там волна Россби, ощетинившаяся бурными фонтанами гейзеров.

И на середине дистанции было непонятно, успеем ли удрать, надо прибавить, а уже задыхаешься и хочешь выплюнуть загубник, с которым приучен даже спать. При всей этой катавасии я заметил на карте местности, выведенной на подшлемный дисплей, что один из языков местного Нептуна подбирается к станции «Европа-1», а она отсюда в 20 километрах. Эта станция, кстати, одна из причин, почему мы находимся здесь. Ни русских, ни даже китайцев туда на пушечный выстрел не подпускают, такая же хитрая банка с пауками, как и «Доннар»…

Не успели. Вертикальное цунами накатилось на нас, я даже испугаться как следует не успел; удар, потом еще десяток не менее мощных. Сплошная круговерть, что-то сильно хрустит, никаких мыслей, кроме «вот сейчас треснет шлем или оторвет кислородку и капец» — волна содержит куски силиката, поднятого невесть с каких глубин, — затем все резко сыплется вниз.

Мы не в связке шли, и это было правильно. В такие моменты можно надеяться не на связку и крючья, а только на якорный заряд с урановым стержнем и диамантоидными лапками. Если успел отстрелить его из подствольника, ухитрился попасть во что-то твердое и закрепиться — тогда повезло.

Меня било, крутило и вертело несколько минут, словно дюжина чернопоясных каратистов и чемпионов мира по боксу обрабатывала меня на спор, кто лучше приложит. Но в итоге я понял тем остатком разума, который еще не вышибло, — якорь держится.

А когда многотонная порция водно-ледяной смеси свалилась вниз, то я увидел себя под самым куполом ледяного зала — метров на сто в диаметре и на полсотни в высоту. Внизу вместо пола была поверхность европейского океана, затянутая шугой, оттого белесая, и ходящая зыбью. Эти холмы, превращающиеся в ямы и обратно, выглядели жутко даже в сравнении с недавней приливной волной. Я, Трофимов и Вейланд висели на якорях под куполом. Старлея Никитского и младшего лейтенанта Лучко не было видно. Что ж вы, ребята? В солнечном сплетении нарисовалась черная дыра… Слава Богу — появились. Вынырнули из океанической пучины. Вон их головы внизу, поплавки скафандров сразу надулись.

Стреляет в купол вначале Никитский, потом Лучко — якоря прочно засели, оба бойца показывают палец вверх. Они начинают подниматься по тросу на руках, одна из рук, правда, механическая; зыбь еще догоняет их, подбрасывает, но сорвать вниз не может.

А когда они поднялись метров на десять, не более, снизу, в темной воде, что-то засветилось, стало приближаться к поверхности и… всплыло.

Елки. Это ж е-медуза. Таинственное существо, о котором говорили первооткрыватели европейского океана, тайконавт Лю Шао и его жена Наташа Костина. Они говорили, а им никто не верил. Может, потому, что не атлантисты, а китайцы с русскими первыми открыли инопланетную жизнь. «Авторитетные ученые» ссылались на то, что ни одна из проб, сделанных глубоководными зондами, ни один из чувствительных гидроакустических буев как будто не принесли никаких данных о жизни или ее следах в европейском океане.

А сейчас под нами нарисовалась целая тварь немалых размеров. Вот она всплыла почти полностью, прямо под парнями. Наружностью не блещет. Пузырь где-то на пять метров диаметром, с несколькими пучками щупальцев, похожими на кривые лучики фиолетового света. Сквозь оболочку и полупрозрачную чуть розоватую эндоплазму твари — подкрас, должно быть, за счет соединений железа или серы, — видна сеть трубок. Внутренние органы, наверное. Еще гроздья каких-то шариков, яйца, может быть. И кое-что такое, название чему я не подберу, но смахивает на боеприпасы от крупнокалиберного пулемета.

Еще в ней были инкременты, производящие впечатление посторонних включений, — кольца, заметно выделяющиеся темным цветом.

А потом е-медуза завибрировала, все мельче и мельче, словно от бешенства, как каптерщик, у которого бойцы свистнули невероятно нужные ему швабры — для игры в конный бой… и вдруг лопнула, во все стороны полетели ошметки. И эти кольца тоже. Ребята наши как бешеные карабкались вверх, но я видел, что одно из колец пролетело через Лучко. Я думал, он прямо сейчас помрет — разгерметизация, сквозное ранение, — но обошлось.

Никитский и Лучко поднялись наверх довольно скоро, и оба доложили, что в порядке, хотя искупались прилично, утянуло вглубь чуть ли не на тридцать метров, уже и шлемы затрещали…

Может, мне что-то показалось? У людей же в глазах бывают оптические эффекты из-за дефекта, глазное дно надо проверить.

Никто из нас не собирался насчет этих колец разглагольствовать, даже о медузе особо разговор не склеился. Мы ведь не ученые, получили информацию об этой твари, и ладно; никакой особой красоты в ней не наблюдалось; лопнула, значит, так нужно было; и вообще сейчас не до нее.

Мы пробивались сквозь лед, выискивая разлом Марино; одно мучение, если честно, слои все рыхлые, не закрепиться и не вгрызться. Лед вдобавок пятнистый, как камуфляж, — за счет сульфата магния, вынесенного из океана. По счастью, краба своего отыскали: весь помятый, в царапинах от кусков силиката, но жив курилка, функционирует, клешнями щелкает. У него есть режим движения сквозь рыхлый лед — не распиливая, а разгребая его, тогда клешни элегантно становятся ластами.

Прежде чем попасть в любимую трещину, обнаружили мы человека.

Прямо в толще рыхлого льда, чьи иглы были мало похожи на то, к чему люди привыкли на Земле. Если точнее, труп исследователя с «Европы-1» Иона Петреуса. Поскольку он был гляциологом, то удачно двигался к разлому по этой рыхлятине, используя своего краба, несколько менее мощного, чем наш. Немного не дошел. Причем по внутренним причинам, а не по внешним.

То, что он покинул станцию несанкционированно, было ясно уже по информации с его персонального чипа, там никаких сведений о разрешенном выходе.

Сдается мне, то, что стало причиной его смерти, очевидно, и побудило его уйти.

Шлем Петреуса был залит кровью изнутри, сейчас она стала льдом ржавого цвета. Его скафандр был прорван в нескольких местах, как и его кожные покровы. Сперва мы подумали, что внутрь серная кислота попала, иногда ее волна Россби целыми бульбами наверх выносит. Сквозь разрывы скафандра и кожных покровов было видно, что внутренние органы потеряли форму и структуру, обратившись в комья слизи. На месте сердца виднелась гроздь остроконечных пузырей, оплетенных блестящими в свете фонаря слизневидными тяжами, — на удивление, они не замерзли, словно были пропитаны антифризом. Нет, не серная кислота. Этот человек стал жертвой инфекции или инвазии и умер от неизвестной нам болезни.

Вскоре после этой встречи Лучко первый раз потерял сознание.

Единственное, что нам сейчас оставалось делать, — это направиться к «Европе-1».

### 3. ЧП возле Юпитера

Я прошел через шлюз в испытательный блок биолаборатории № 7 — как раз нерабочая смена была. Оказалось, что шлюзование ни много ни мало пятиминутная процедура. Большую часть времени робоконтроллер определял, не несу ли я сам биологической опасности, в том числе каков у меня уровень адреналина и есть ли воспаление десен. А для этого пускал лучики мне в глаза, выискивая маркеры болезни в кровеносных сосудах сетчатки, и просил широко зевнуть.

Ладно, вытерпел. Пропуск мне, кстати, Шайна Гольд оформила — как я понял, седьмая лаборатория целиком под «Де Немуром» лежала. И если уж я понадобился, то, значит, там техника моего профиля очень далека от ажура.

Внутри было в основном население из крыс и кроликов, у которых в условиях несколько пониженной тяжести вырастали огромные и разноцветные (за счет генной модификации) уши. Пара крыс мне сразу не понравилась, не потому что грызуны, а оттого, что какие-то вздутия у них на боку — это, впрочем, можно объяснить тем, что эти бедняги недолго живущие.

Ладно, мое дело получить низкоуровневый доступ и наладить нейроинтерфейсы. Исследователи работают с биоматериалом, что живым, что мертвым, с помощью манипуляторов, зондов, сканеров. Значит, нейроинтерфейсы должны выдавать оптическую, осязательную, обонятельную информацию, ничем не отличающуюся от той, что выдают обычные органы чувств. Правда, с добавлением того, что обычные органы чувств не выдают. Например, информацию, полученную при изучении материала на молекулярном и атомарном уровне, должны сделать чувственно постижимой для человеческого мозга.

Втыкаю нейрокабель в разъем, установленный в районе моего пятого шейного позвонка, — я обычно ношу на шее стильный платок, чтобы не пугать детей. Сперва прогоняю тестовую информацию, выводя ее через нейроинтерфейс на зрительные нервы.

Я как будто в темном, запыленном, но большом пространстве, лечу по неоновым трассам, пронизывая кубы и параллелепипеды — то есть массивы данных, просвистываю через фрактальные ажурные конструкции — объектные коды программ, пробуриваю скальные породы — низкоуровневый код операционной системы.

Примерно треть программного кода не работает, это сразу заметно по цвету и виду виртуального пейзажа.

Времени у меня в обрез, а код тут преимущественно вшитый на аппаратном уровне. Сейчас буду менять платы NanD-памяти в том красивом металлическом шкафу с мигалками, в котором трудно признать компьютерный разум. Скорее, похож он на навороченный кухонный комбайн. Старые платы — в ведро, свежие достаем из морозной емкости, выглядящей как чемоданчик-«дипломат». Так, первичный тест прошел, загрузилась новая копия самонастраивающейся операционки; вообще-то ее ядро я взял со своих интракорпоральных накопителей, которые почти ничем не отличаются от липосом жирового слоя. Новая операционка без воплей «даешь», но по-быстрому забрала все функции у прежней. Это ОС Зельда 2.0, которая отзывается и на прозвища, и на ласку.

— Зельдочка, милая, восстанови непрерывность памяти по фрагментам и копиям.

— Как скажешь, дружок. — Хорошо, хоть не папочка.

Теперь возьму беднягу-крысу на прицел, наведу на нее тубусы сканеров, протестирую сопряжение «машина-мозг». Программа визуализации делает шкурку зверька прозрачной, затем подключаются осязательные центры моего мозга. Я сенсорно в кровотоке крысы чувствую вязкость жидкости и легкое покалывание от эритроцитовых дисков, вижу заросли мышечных волокон… Уже ощущаю отдельные клетки, на моих пальцах словно катаются шарики белковых глобул. Эти клубочки раскручиваются, теперь чувствую тоненькие вибрации водородных связей и гудение вандервальсовых, ощущаю структуру гидроксильных и карбоксильных групп, как «уголки» и «зигзаги».

По просьбе Зельды поменял еще три платы памяти… те, которые вытащил, будто несколько склизкие на ощупь; все же живет тут некая плесень.

После замены последней платы у меня появились права суперпользователя. Зельдочка не сплоховала, хоть я и не просил. Если честно, ее лишний раз просить не надо; не могла она сплоховать, потому что является Зельдой-Х, самопрограммирующейся системой с хорошими аналитическими способностями и возможностью полностью заменить свою сестру Зельду 2.0, не уронив ни одного приложения, не потеряв ни одной базы данных. Настройку ей делали ребята из камышловской группы боевых хакеров, именующихся «гармонисты».

И что в итоге? Я заглянул в систему учета входящих биоматериалов, а там нашлись записи, поступавшие от пятого, шестого и девятого ленточных зондов, тех, что занимались изучением атмосферы Юпитера. Целых двенадцать полноразмерных видеозаписей примерно месячной давности — то есть их, конечно, подчищали, но не слишком удачно, по крайней мере для моей операционки. Поэтому Зельда смогла их восстановить…

Шестой зонд фиксирует в атмосфере Юпитера, уровень «— 50 километров», нитевидные образования, которые словно атакуют его. Если точнее, они выглядят как клубки нитей или даже перекати-поле, в середине которых наблюдается нечто похожее на гроздь пузырей. (Может, те же скопления пятен, которые я засек в озере Небесного Спокойствия, только крупным планом?) Дистанции до объектов — а их было несколько — все время менялись, бывало так, что и совсем рядом… ноль расстояния. Клубки нитей шевелятся, как живые. А если они и на самом деле живые?

Возвращенный зонд был покрыт плесенью, особенно его «щупальца», утыканные глазками сенсоров, — я видел пятнистый налет розовых и сиреневых оттенков…

Без сомнения, вместе с зондом на станцию попали образцы чужой жизни.

А ведь служба ксенобиологии, к которой, кстати, относится моя новая подружка Шайна, никак не отреагировала на этот скандальный или, может быть, сенсационный акт. Точнее, попыталась стереть данные со всех носителей. Однако не учла, что система учета входящих биоматериалов имеет автоматический доступ на все зонды и копирует записи, если фиксирует что-то интересное… Один из «щупальцев» успел, кстати, сдать полученные образцы на экспресс-анализ лабораторному автомату.

Это оказались кремнийорганические соединения; конечно же, с очень низкими температурами замерзания, до минус 200 градусов по Цельсию, но и с термостойкостью аж до 250 градусов. Структуры по некоторым признакам похожи на материал клеточной мембраны, только макроразмера… Кто-то из высокопоставленных персон и здесь подсуетился, дал команду на уничтожение образцов. Пшик — и нет сенсации.

Все, хватит с меня. Сейчас я разыскиваю начальника службы биологического контроля — блин, я его даже из койки вытащу, за жирок да на холодок, — и мы вместе составляем отчет о нарушении режима. Да, конечно, неудобно перед Шайной, она мне пропуск дала, но тут такое дело, что надо принципиальность проявить.

Я вошел в шлюз. Робоконтроллер, тот самый, похожий на помесь спрута и солдата, опять протянул ко мне свои руки-крюки, утыканные датчиками. Сверху вниз прошла рама терагерцевого сканера.

После некоторого раздумья этот киберзлыдень объявил:

— Персона, зарегистрированная под номером 628, в вашем теле обнаружено присутствие потенциально вредоносных микроскопических организмов инвазивного или инфекционного происхождения.

— Да, а что такого, они всегда со мной есть. Микрофлора кишечника; кроме меня, все тут разве роботы? Кое-что живое может находиться на коже; митохондрии не забывайте, в конце концов, это микроорганизмы инфекционного происхождения.

— Объяснение не принято. Я вынужден вас задержать, — отчеканил робоконтроллер.

— Где? Прямо в шлюзе?

— В шлюзе, — охотно подтвердил робоконтроллер.

А ну как это провокация против меня, бить не бьют, но унижают. Или же это самодеятельность железяки?

— Ты что вытворяешь? Я тебя сейчас разберу на болты и шурупы.

— Во мне нет болтов и шурупов, — гордо заявил собеседник. — Предупреждаю, моя стоимость составляет 500 тысяч у.е.

По-плохому не получается, тогда, может, воззвать к чувству гуманности?

— Пощады! Я уже в туалет хочу, в сортир, срочно… — Да, вряд ли он считает это проблемой. — Немедленно доложи начальнику смены в службе биологического контроля.

— Персона, зарегистрированная под номером 628, я непременно доложу, когда будет восстановлена связь, — отразил робоконтроллер.

— Тогда пусти меня обратно в лабораторию.

— Невозможно, поскольку это нарушение пункта 128 основной инструкции.

Да он смеется надо мной где-то во глубине своих чипов. Я опустился на пол. Если б был с собой игровой нейрософт или хотя бы картридж со стрелялкой для моих линзодисплеев. Я бы нащелкал, выпуская пар, три сотни Клинтонов…

Я почувствовал толчок, колебание, прошедшее по переборке. Как от взрыва.

Сердце у меня застучало уже не от злости, а от некоторого испуга. Похоже, на станции авария, а я тут как насекомое в банке-морилке. Потом услышал вроде стук кулака в наружную дверь шлюза. Оттуда кто-то бился. Это ж надо — так колотить в броню, чтобы было слышно. Впрочем, постучали и перестали.

Наконец тупой робоконтроллер получил сигнал аварийной ситуации, и наружные двери шлюза стали распахиваться.

Коридор был затянут паром и дымом. Если честно, еще и воняло тем самым неаппетитным веществом; словно прорвало канализацию или кто-то испугался гораздо сильнее меня. Когда я выходил из шлюза, то чуть не наткнулся на человека.

Наткнулся бы, если б не заметил ствол пистолета калибра 3 мм, стреляющего иглозарядами — теми, что распускаются в теле жертвы подобием крючковатого цветочка, разрывая заодно внутренности. Видел я уже применение таких штук — врагом-садюгой против поддерживающего нас населения на Херсонщине. Пистолет сейчас выходил у того типа из интракорпорального вкладыша в районе запястья. Говнюк ждал меня, я ему сильно не нравился, и он готов был стрелять. Рефлексы, по счастью, у меня сработали вовремя, отклонился в сторону, отводя стреляющую руку противника, затем заехал локтем ему в череп и коленом в живот.

Теперь он лежал на спине, чуть согнув руки и ноги.

Я наклонился к лежащему. Он был определенно мертв, зрачки — черные дыры. Ёлки, это я его? Нет, не я, ничего такого летального не делал, хотя этот фрукт явно шел меня грохнуть — наверняка за то, что я влез туда, где все должно было остаться шито-крыто.

Лицо его показалось мне знакомым, тонкая полоска губ, как слот в банкомате, — да он из зондеркоманды «Тризуб», что искала меня на херсонскому берегу, на который я попал с осколком под ребром. Может, конечно, и обознался; все гады на одно лицо. Сейчас физиономия этого типа была обезображена колеблющимися буграми, и под кожей что-то билось, тонкое совсем… А потом прямо из его головы потянулись нити, первая, вторая; ёлки, да у них собственное движение! Крохотная бусинка на конце ниточки — глазок, что ли, — словно выбирала направление. Голова мертвого вдруг раскрылась прямо по теменному шву, без хруста, как цветок. Из нее выкатился клубок нитей с гроздью пузырей внутри.

Сюрприз. Хотя чего-то такого можно было и ожидать. С «Юпитера-12» надо линять, и как можно скорее. Да уж, хорошо сказано в семистах с лишним миллионах километров от Земли.

### 4. Ужас Европы

Станция «Европа-1», по сути, представляла собой цилиндр диаметром порядка семидесяти метров и высотой около тридцати; семь ластовидных опор и семь кинетических якорей уходили от нее вверх и в стороны, вгрызаясь в лед.

Это когда все было, как доктор прописал, а сейчас информация, собранная о станции, укладывалась в несколько более печальную картину. Половина якорей была оторвана, из семи опор сломалось четыре. Станция, сильно накренившись на бок, напоминала уже избушку на кривых курьих ножках; она просела на пол сотни метров вниз и продолжала проседать дальше. Более того, нижняя ее часть контактировала с большой линзой океанической воды, созданной последним приливом. «Европа-1» проваливалась через все более рыхлые слои льда и в итоге должна была нырнуть в океан.

Станция молчала. Сканирование показывало, что она не ведет никакого радиообмена. Скорее всего не функционирует и главная силовая установка.

Станция была сильно не в порядке. Притом на «Европе-1» что-то случилось еще до прилива, поэтому она и не смогла противостоять натиску стихии; на самом-то деле ее системы стабилизации могут очень многое, в том числе спасать от любого крена и сильного проседания.

Имелась еще одна веская причина, чтобы попасть на станцию. Младший лейтенант Лучко был серьезно болен, он отключался, потом приходил в сознание, но ненадолго, и снова… То самое «кольцо» пролетело сквозь Васю не просто так. Наверняка что-то оставило в нем… Но как может материальная штука пролететь сквозь материал комбинезона, гибкую и умную «броню» из керамидовых чешуек, которую не пробьют осколки разорвавшейся неподалеку гранаты? И как можно пролететь насквозь, не нанеся внешних повреждений?

Да мы разве ученые, чтобы дать вразумительный ответ? Впрочем, подозреваю, и ученые отделались бы каким-то невнятным мумуканьем про гипоградиент квазинтеграла…

Ладно, есть чем занять голову, а уж тем более руки.

Пробивать обшивку станции — если точнее, три слоя внешней оболочки, — решили поликсилиновым зарядом в районе нижнего аварийного люка. Перед тем надо было пробурить в первом слое обшивки, армированной металлокерамике, направляющий канал. То, что никакой реакции от станции не последовало, указывало на то, что защитный периметр отключился, в том числе ударные сенсоры.

После взрыва — проделавшего путь в третий отсек — оттуда неожиданно хлынула вода; двоих из нас даже смыло и отнесло на десяток метров.

Подождали, пока сойдет несколько тонн жидкости, потом отправились внутрь, разрезая на ходу клочья арамида из последнего обшивочного слоя, которые еще заслоняли проход.

Открывшийся отсек до аварии представлял собой пищеблок и столовую, но то, что мы сейчас увидели, напоминало внутренности корабля, поднятого из морской могилы.

— Лучко пока что на стол, — скомандовал Трофимов. — Будем искать медблок, там наверняка должен быть робохирург.

Подшлемный дисплей показывал схему станции, но подробности заканчивались указанием отсеков, основных коммуникаций и агрегатов.

— А я надеялся съесть здесь нормальный бутерброд, — протянул Никитский, пиная ногой консервные банки, разбросанные по полу. — О, я и сладенького хочу, надоели эти жидкие пней из питающей трубочки.

Старлей поднял с пола банку с джемом, посмотрел на нее с нескрываемой алчностью.

— Клубничный… А нельзя ли заделать дыру и восстановить нормальное давление воздуха, хочется чайку испить. Я ж не про пиво и водку, товарищ командир.

Командир глянул на нашего технаря.

— Какой пластырь ни накладывай, а накачать воздух мы не сможем. — Терагерцевый сканер в руках Вейланда напоминал булаву, особенно в сочетании с его цилиндрическим шлемом. — Все обесточено, скорее всего управляющая система выключила главную энергетическую установку еще до начала прилива. Так что когда пошел крен, то на достойный ответ не хватило энергии, что и привело к частичному затоплению станции. Вырубило резервный генератор, а вместе с ним и саму управляющую систему.

— Ладно, это все лирика, — подытожил командир. — Давай, показывай, что у нас за ближайшими переборками… Ага, отсюда можно пробиться во второй отсек. Там радиальный коридор. Двадцать метров, и мы скорее всего… в медблоке. Судя по ячеистой структуре боксов, это он. Так, Вей, есть предложения, как это сделать?

— За тем люком, что виднеется возле плиты, начинается вентиляционный канал; воды там нет и скорее всего не было. Можно открыть люк без особого насилия, поработаем молекулярным шибером, слой за слоем, и замок у него вывалится.

— Никитский, действуй, ты у нас главный по взлому, — распорядился командир.

Через десять минут люк стал хрустеть в нескольких местах, а еще через минуту Никитский с довольным хохотком потянул его вакуумной присоской. Далее были лопасти вентилятора, которые можно было снять отверточным манипулятором, который присутствует на третьей руке Вейланда; за ним открылся длинный желоб вентиляционного канала.

— Корнеев — первый, — скомандовал Трофимов.

«Люблю» я во всякие дыры лезть, это, наверное, потому что самый худой. Лучко бы вызвался добровольцем, он исторически из казаков-пластунов, но сейчас Васек сам ждет нашей помощи.

Желоб привел меня в радиальный коридор, здесь люк всего лишь на винтах был. Коридор также обесточенный, разгерметизированный, но сухой. Нашлось еще два трупа, похожие на мертвого Петреуса, только разложение зашло глубже; по сути, это были груды слизи. Не поздоровилось даже костям, от черепов одни обмылки остались, крепки оказались только импланты нейроинтерфейсов и силоприводы для мышц, в общем, синтетика. Кстати, судя по их конфигурации, покойные при жизни относились к разведке НАСН.

И что самое интересное, а может, и противное — я видал немало покойников, но тут можно было употребить именно такое слово, — эти не были спокойными. Покойники-беспокойники. Точнее, неспокойной являлась слизь, в которую они превратились. Она не замерзала и то ли сама колебалась, то ли в ней вибрировало нечто постороннее. Впрочем, проверять собственным пальцем не хотелось.

Дверь в медблок была открыта, а внутри, как и следовало ожидать, все оказалось перевернуто. И явно не водной стихией, а словно бы мечущейся толпой.

На полу куча битого стекла, следы крови вроде как от порезов, в боксах погром. Но на удивление в одном из них остался целый робот-хирург, мирно так стоял в своей нише. Поскольку у него имелся собственный аккумуляторный источник питания, то он включился и выдал на экран, заменявший ему лоб, колонку цифр самотестирования. «К работе готов», — произнес робохир и изобразил улыбку, должную вызвать доверие к его мастерству. Что и оставалось сообщить по близкосвязи — наши теперь могли выдвигаться на точку.

Трофимов и Вейланд ухитрились протащить Лучко по вентиляционному каналу, вместе мы вложили его в операционный модуль, напоминающий яйцо. Наконец за дело взялся робохир, снял с Василия шлем и скафандр; на наружный экран модуля был выведен результат томографии. Он визуализируется в виде изображения вращающегося полупрозрачного тела. Туда, куда падает взгляд, начинается увеличение фрагмента вплоть до различения деталей размером в микрометры, еще выдается разная дополнительная информация — тип ткани, биохимический состав, стереоформулы составляющих веществ и тому подобная галиматья…

У Лучко в районе крестца была инородная нитевидная структура — и безо всякой стереоформулы понятно. А состояла она из кремнийорганики. Ниточка, выходя из пучка на его крестце, обвивала позвоночник и подступала к черепу. Еще она обладала собственным движением. Страх.

— Возможно удаление инородного тела, — мерным голосом сообщил робохирург. — Вероятность летального исхода — двадцать процентов, вероятность неполного удаления — сорок процентов. После операции будет необходимо погружение пациента в искусственную кому и трехдневное восстановление поврежденных тканей с помощью регенерационной матричной терапии.

Мы переглянулись.

— Вася бы нас одобрил, рисковать он любил, а тут именно так, что не рискнешь — не выживешь. — Трофимов вздохнул и скомандовал робохиру: — Начинай. И уж постарайся, иначе я из тебя сделаю ведро гаек.

— Из меня невозможно сделать ведро гаек, — возразил «собеседник», — я слишком сложно устроен. Во мне есть микрочипы, информационные шины, устройства ввода-вывода, сервомеханизмы…

— Это так, присказка, действуй, пока по мембранам не получил, — распорядился Трофимов, и у робохира выскочило на манипуляторе сразу пять лезвий — последние два, самые тонкие, были уже не различимы глазом, засверкала искорка лазерскальпеля.

На последующее действо я уже не мог смотреть, отошел к выходу в радиальный коридор и подумал о нашей небрежности. Мы даже не выставили охранение, уверены, что здесь все мертвы, раз обесточено. А ведь на станции может быть что-то чужое, враждебное и вполне себе живенькое, вроде той нитевидной гадости, что вцепилась в позвоночник Васи Лучко.

Я прошел несколько метров по коридору, и вибрационный датчик засек нечто, напоминающее шарканье ног. Явно из следующей двери. Прошел еще три метра, примечая, что двигаюсь уже на полусогнутых, как будто готов отпрыгнуть и стрелять. Собственно и предохранитель винтовки на одиночные поставил. Ее дулом повернул ручку, открыл дверь; инфракрасный канал прицела показал помещение в багровых тонах; смутно так, тепловые контрасты минимальные.

Я включил фонарик-«клещ», смонтированный под стволом, резкий пучок света вырвал сектор, который заканчивался пластиковыми занавесками, как в больничных палатах. За ними что-то двигалось. Концом ствола отодвинул занавеску. Там был человек в гермокомбезе и лицевой маске вместо шлема — слишком легкая снаряга для давно обесточенной станции, — кажется, женщина. Она сидела на стуле перед мертвым экраном холовизора, немного шаркая ногами, мерно так. Затем встала, шагнула ко мне, я сдал назад. Она что-то говорила, но я не мог слышать — ни на одной частоте. Что-то тут было не так. Однако я не мог еще сформулировать что.

Я упал, когда пятился задом в коридор. Попытался встать, но свалился снова. Я пополз от нее по коридору, а она шла за мной. Вскоре я не мог пошевелить ни одной ногой, они словно были стянуты невидимыми узами.

И вот она наклонилась надо мной. Я видел за ее маской красивые глаза, пряди каштановых волос с ореховым оттенком. Она наклонилась надо мной, и в этот момент лицевая маска свалилась с нее. Вместо нижней части лица оказался вход в воронку багрового цвета, нижняя челюсть разошлась в стороны и напоминала клещи, шея и грудная клетка словно расстегнулись. Открывшаяся полость была выстлана не слизистыми покровами, а чем-то напоминающим наждак.

Наверное, контраст между красивой верхней частью лица, нежными глазами и этим адским провалом просто парализовал меня. Воронка становилась все больше, она тянула меня — точнее, меня тащило к ней что-то невидимое глазу. Скрипнули застежки моего шлема, тут и противный звук — будто острые лезвия скребли по забралу, сдавливало трубки дыхательного автомата, мою левую руку прижало к боку. Когда явно стало не хватать воздуха и голова принялась набухать, пора читать отходную, надо мной полыхнул термоинъекционный боеприпас, и атакующее существо разлетелось пеплом и искрами. Ноги снова зашевелились, сгорели все чертовы узы и петли. Надо мной склонились озабоченные лица Трофимова и Вейланда.

— Что это было? — спросил я, едва продышавшись.

— Это трансформант, хорошее слово я придумал. Все на станции «Европа-1», кто не погиб, стали трансформантами, — пояснил Вейланд. — В них живет и заодно их преобразовывает паразит, может быть, тот самый, которого мы видели в е-медузе.

### 5. «Юпитер-12». Побег в ад

Клубок нитей, вышедший из головы трупа, поплыл так, будто его несло течением. Нити сохраняли подвижность, совершали быстрые круговые движения и ветвились. Я бросился драпать от них по коридору, понимая, что, пока буду вызывать лифт или открывать дверь на другой ярус, они меня настигнут и зацапают. Получается, мне не выйти из этого долбаного отсека…

Я услышал крик «пригнись», инстинктивно повиновался; надо мной сверкнул будто десяток вспышек от фотокамер, жар прошел катком по темени, а нити разом вспыхнули и спалились. Створки лифтовой двери были открыты, и я влетел в лифт головой вперед. Чуть не попал носом в живот стоящей там Шайне Гольд, вооруженной, кстати, не только сумкой изоляционного типа, пробы она, что ли, собирает, но и короткоствольной автоматической винтовкой «TAR-200». Похоже, именно эта штука, длиной не больше пистолета Стечкина, выстрелила только что термоинъекционным боеприпасом.

Когда створки замкнулись, кибероболочка лифта долго уточняла, на какой нам уровень, и только после крепкого мата поехала вниз.

Я наконец разогнулся.

— Авария, коллега, — сообщила женщина, но голос ее был как-то слишком ровен. — И притом серьезная.

Сдается мне, она вполне ожидала эту «серьезную аварию».

— Итак, госпожа Гольд, о чем ты мне сразу не сказала? Кто вам дал команду не обращать внимания на то, какие «образцы» и «пробы» доставляет зонд? Кто дал команду не проводить общее обеззараживание станции?

— Сейчас не до этих разборок, увы, я не была свободна в своих объяснениях. — Она мило, но отстраненно улыбнулась, как будто речь шла о пережаренной яичнице, и полувоенный комбинезон изрядно подходил этой улыбке. — Поврежден второй контур реакторной зоны, произошел большой выброс пара в пространство жизнедеятельности, у всех членов аварийной команды тяжелые ожоги из-за отсутствия средств защиты, интересным образом их доступ к аварийным скафандрам был заблокирован.

— Не ходи кругами, как акула. Что было в этом контуре?

— Гнездовье жизни, чужой, кремнийорганической, ей высокая температура нипочем. — Шайна снова улыбнулась, то ли застенчиво, то ли торжествующе. — Гнездилась эта жизнь в очень правильном месте для своей пролиферации, так что сейчас биологическая опасность лихо распространяется по станции. Да, в общем, не только биологическая, она способна влиять и на косную материю, легко расщепляя пластики вплоть до нанотрубок и графена.

А это, считай, конец вычислительным мощностям, электроцепям, трубам и вообще системе жизнедеятельности. С металлом-то считалось больше проблем, если рядом с Юпитером, поэтому здесь делался упор на самовосстанавливающийся пластик в самых умных его модификациях — как выяснилось, ошибочный.

— И какой вывод?

— Такой, что мы берем катер и улетаем. — Она пожала плечами, как квалифицированный хирург, который сделал «все, что в наших силах», и, закрыв скончавшегося пациента простыней, едет домой.

— Мы? Даем деру? С чего мне такая честь? От вашего «денемурского» стола нашему?

— Потом объясню. Может, нравишься… Шутка. — Впрочем, лицо ее было на этой фразе совершенно серьезным.

От ее руки отделилось виртуальное окно [6]со схемой станции — Шайна открыла между нами канал близкосвязи.

— Катерный терминал вот здесь. — С ее пальца сошла виртуальная искорка и села на схему, еще одно мановение — и зажегся маршрут, самый короткий путь туда. Не по прогулочной палубе, а через оранжерею, что двумя уровнями ниже. — У меня есть доступ на этот ярус, я все ж таки биолог.

— Тогда за ягодами.

Лифт выпустил нас на нужном уровне, однако перед нами сразу возникла мрачного вида дверь.

Шайна провела ладонью, где у нее был имплантирован скинконнектор [7]— словно погладила эту дверь, а на самом деле ввела код доступа, — потом подставила зрачок под луч сканера. И оранжерея впустила нас.

Десять шагов по «зеленке», и по мне прошла волна благодати. Я полгода кантовался на борту транспортного судна, чертова эта каталепсия, ступор почти все время, смертельно осточертевшие белые панели; даже применение нейроинтерфейса для смены реальности было запрещено, чтобы там какие-то зоны мозга не перевозбудились. А здесь, в двух шагах от Юпитера, цветочки, бабочки летают, птички чирикают и столь мощный букет запахов, что никакой глюксофт [8]с самым навороченным нейроинтерфейсом такое не повторит. Даже голова закружилась, и Шайне Гольд понадобилось тянуть меня за рукав.

Впрочем, когда мы подошли к кустам малины, а здесь она была разноцветной, я уже был близко к норме, хотя в душе все еще царил восторг. И вдруг прямо на моих глазах крупные ягоды стали вспучиваться, идти темными пузырями, которые слипались гроздьями. Это было как надругательство над святыней. Из пузырей стали выходить извивающиеся нити, что мигом свивались в клубки. И вот уже клубки покатились в нашу сторону. Как перекати-поле, только по воздуху.

Я всерьез обалдел, почти что в ступор попал, а вот напарница отреагировала быстро, видимо, подозревала о возможных сюрпризах.

— Господин Келин, через оранжерею проскочить не удастся, включаем план «Б», выметаемся через боковой секторный выход. Потом спускаемся вниз — на ярус техобеспечения — и по нему уверенно двигаемся к катерному терминалу.

Изогнутая поверхность станции, имеющей приятную форму бублика, давала отличный обзор. Клубки катились за нами, оставляя пыльный след. И катились они быстро.

Когда убегаешь от волка, то, наверное, присутствует ощущение, что вот-вот линейка острых зубов войдет тебе в ляжку. А здесь казалось, что эти нити уже окрутили тебя, входят в кожу, вползают в чрево, обвиваются вокруг спинного хребта, затягиваясь петлями на позвонках, и вот-вот начнут резать внутренности ломтиками.

Но убегали мы хорошо, с ветерком, чуть даже секторный выход не проскочили, который вообще-то был едва заметен на стенной панели — та с помощью пленочного экрана имитировала субтропический лес.

Когда до выхода оставалось совсем немного, я почувствовал: что-то есть, прямо передним. Легкое марево, намекающее на облако аэрозоля, а может, и разреженный студень. Я подхватил валяющуюся на дерне сливу и швырнул в ту сторону. Слива, успешно пролетев несколько метров, застыла в воздухе и словно обросла волосами.

И тут же волна огня растеклась по мареву, это Шайна отстрелила термоинъекционный боеприпас.

Огонь, казалось, имел форму и дышал, даже был пронизан яркими жилками, но еще пара секунд, и он резко свернулся. На его месте недолгий дымок, а потом вернулось марево. Не помог термоинъекционный боеприпас, наверное, из-за открытого пространства.

— Эта штука не только устойчива, но еще умеет прятаться и маневрировать, — согласилась напарница. — Мы тоже попробуем. Поднимай-ка в темпе почвенный слой. Его толщина не более тридцати сантиметров.

С помощью какой-то вовремя подвернувшейся лопатки сорвал и завернул набок шматок дернины, под ним было еще немного комковатой земли, которую я мигом разгреб, — ниже съемные, но хорошо примыкающие панели из металлокерамики. Шайна кинула мне вакуумную присоску — без таких ни один технарь на станции не ходит, — и я смог оторвать одну из панелей; тяжелая, блин, даже при нашей искусственной гравитации.

Мы соскользнули в образовавшийся колодец, и сразу поверху прошел ветерок, швырнув ворохом опавшей листвы, сухой травой, комьями земли; вслед за тем в тоннель заглянули нити. Очень живенькие, подвижные, извивающиеся, крутящие в разные стороны своими головками, которые походили на жемчужные бусинки. Это, естественно, способствовало нашему ускорению.

А бежать и драпать в этом тоннеле было очень непросто. Он вообще-то предназначен для гибких ремонтных роботов типа «слизень». Мрачный люминесцентный свет панелей — единственное, что сопровождало нас в пути, если не считать оптоволоконных и энергетических кабелей, аккумуляторных батарей, труб, кронштейнов с компьютерным оборудованием и очень низкого потолка. Да еще каждые пятьдесят метров — люк. Удобно передвигаться только на карачках — если это вообще можно назвать удобным.

Хотя я срочную служил на дизельной подлодке, там обстановочка схожая, — язык мой уже свесился до пупа, когда спутница наконец сказала:

— Остановка, мы в районе катерного терминала, только, если не забыл, он на два уровня выше.

Я с налету высадил решетку вентиляционного колодца — коррозия помогла. И подставил Шайне руку.

— Подсажу.

— Не надейся. Совсем не тот случай, когда дама вперед.

— Протест принят, хотя эротических мотивов у меня не имелось, честное слово.

Лестницы внутри колодца не было, но ее функции выполняли выступы, снабженные дымовыми датчиками. Движение по вертикали выматывало, хотя немалый опыт карабканий (по веревочным трапам) у меня имелся.

Поднялись на два уровня, второе дыхание не открылось, так что получилась зверская потовыжималка. Наконец — катерный терминал, если схема не врет. Только не с парадной стороны.

Я выдавил плечом решетку, замыкающую колодец, и оказался на горизонтальной поверхности. Радость, что наконец передышка, была мгновенно омрачена. Представшая картина мне настолько не понравилась, что я даже забыл на время о спутнице, которая настоятельно требовала, чтобы ей подали руку…

Здесь недавно толпились живые люди. И было их немало, двадцать-тридцать. Но сейчас от них остались только протезы зубные, линзопроекторы глазные, разъемы коннекторов, чипы нейроинтерфейсов, сердечные клапаны, шунты, искусственные мышечные ткани типа силикорда. Все это находилось в окружении груды ослизившихся внутренностей, напоминающих плавленый сыр, и кожи, превратившейся во что-то вроде густой мыльной пены. Останки были затянуты клубами густого, словно бы жирного пара. Почему они не смогли удрать?

Значит, то, что их убило, умеет хватать и держать.

Разрушению подверглись и некоторые конструкционные материалы, особенно пластик, покрывшийся буграми и пузырями; поустойчивее оказалась металлокерамика.

Я наконец услышал «эй», наклонился и подал руку выбирающейся из колодца Шайне.

— Надеюсь, у тебя крепкие нервы, — сказал я.

— Тут была давка, как на распродаже, когда туалетные ершики всего по два доллара, — прокомментировала она, оглядев драматическую сцену. Самообладание у дамочки и в самом деле на высоте. — Только отсюда так просто на стартовый стол не попадешь. Это всего лишь пункт сбора, где составлялись списки вылетающих на «Европу-1», и каждый пытался доказать, что он самый важный. Их не пустили на отправляющийся борт, сказали подождать до следующего рейса. Пока они ждали, все для них и закончилось.

Шайна поднесла свою чудодейственную ладошку-вездеход к стене, и там, где только что не было ничего, кроме гладкой поверхности, открылся овальный проход — чудо кристаллической механики, дверь за сто тысяч баксов.

Мы зашли с черного хода прямо в ангар. Здесь было около десятка летательных аппаратов, но только три относились к тому типу, что мог слетать на Европу и вернуться назад.

Два из них были явно не в порядке, уж больно густо облеплены рободиагностерами, как смородина тлей, много снятых панелей, кучи выброшенных на палубу агрегатов и деталей, а вот к посадке в третий катер готовились люди первого сорта.

Одного из них я узнал: сенатор Горовиц в собственном соку — несмотря на 90 лет, сверкающие белые зубы, лес волос, пересаженных с молодого трупа, яркие глаза, вырезанные у клона в стране четвертого мира; значит, все-таки прилетел с нами на «Юпитер-12» сокол капитолийский. Вместе с секретаршей, сработанной по всем правилам эротической науки — ремастеринг зада с помощью коллагеновых пружинок, генная стимуляция бюста, глянцевая манга-кожа, на самом деле напыленная, и аниме-глаза, выращенные на живой плантации органов в орбитальном Планте-Бей. Ясно, с кем законодатель предавался «каталепсии». Там, где появлялся этот задорный сенатор, омоложенный со всех концов с помощью плюрипотентных клеток, всегда что-нибудь происходило; война программ, бунт блогеров, восстание вирусов или майдан роботов, в результате чего куш получала корпорация, которую лоббировал сей мощный джентльмен.

Плюс еще два десятка людей, выглядящих на все «пять»; никаких отвисших щек и пивных животов. Среди них был позапрошлогодний лауреат Нобелевской премии по химии за поверхностно-активные вещества, создающие неуничтожимые пузыри с рекламными надписями на боках, узнаю этот высокий лоб от бровей до затылка; про него рассказывали, что он спер открытие у одного вьетнамского ученого, который не имел таких возможностей пиариться и не принадлежал к людям первого сорта.

Сенатор в плаще а-ля римская тога и секретарша в скромном (по размеру) мини располагаются около небольшого автомата, выдающего чипкойны — валюту юпитерианской системы. В метре от них бодигард; конечно же, с квадратной челюстью, жующей «веселую», а если точнее, что-то бормочущую резинку, с автоматической винтовкой под беспатронный боеприпас. Нобелевский лауреат трется неподалеку, с интересом посматривая на задок Сенаторовой секретарши.

Когда я перевел взгляд от койн-автомата к катеру и обратно, то секретарши там уже не было. Прошло всего пять секунд.

Мой растерянный взгляд перехватила Шайна Гольд, все поняла и направилась, доставая свой специфический короткоствол, к сильно раздувшемуся сенатору. А непростая у меня подружка.

Из-под плаща сенатора выпали туфли секретарши. Гольд навела на него ствол и что-то сказала. Бодигард навел винтовку на мисс Гольд. Я приготовился отвлечь внимание на себя, швырнуть ему в башку забытый кем-то на палубе крепежный твистлок — когда-то с гранатой у меня неплохо получалось — и укрыться за капитальной теткой с лошадиной челюстью. Наверняка ж какая-нибудь аристократка из тех, у кого прадедушка торговал неграми и мочил аборигенов на завтрак, обед и ужин; по такой сразу стрелять не будут.

В этот момент тело сенатора лопнуло — ошметки плаща, внутренности, и то ли нити, то ли струи вязкой жидкости брызнули во все стороны.

Почему-то сработали системы пожаротушения, прыснув густой пеной из форсунок на подволоке. Заодно полыхнуло огнем, это Шайна выстрелила термоинъекционным боеприпасом. Нобелевского лауреата, слишком тесно общавшегося с секретаршиным задом, испепелило вместе с остатками сенатора; бодигарда, пытавшегося защитить высокопоставленное тело, убило тоже. Техники с быстротой орлов и трусливостью мышек забились в разные щели. Пассажиры, огромными прыжками устремившись к катеру, затолкнули тех, кто дотоле чинно входил на борт, как шайбы в ворота. Через какие-то две минуты катер стартовал. Пошел вертикально, на разгонных ускорителях, раздался крепкий хлопок воздуха — это он преодолел шлюз. Минуту спустя я увидел на имеющемся здесь объемном экране, как катер на маршевых, набирая скорость, уходит в сторону Европы. Он, кажется, еще совсем рядом, но вот режим телеприсутствия отключается, дюзы катера прощально мигают и меркнут в сияющей пустоте.

Везет же людям.

— А с чего ты взяла, Золушка, что мы попадем на борт этой замечательный тыквы? — спросил я у Шайны; ее лицо немного замаралось от копоти, а брызги от системы пожаротушения проделали на щеках слезные дорожки.

— Нам и не надо было попадать на этот борт.

Она вывела в виртуальное окно экстренную информацию.

Катер не долетел до Европы. Сильно не долетел. Взорвался, когда еще набирал ускорение.

— Ты знала, что так будет? Зачем надо было торопиться туда, куда не надо?

— Не знала. — Она энергично тряхнула кудряшками. — Но когда мы появились в ангаре, стало ясно по внешней симптоматике, что эта публика, сенатор, лауреат, менеджеры подразделений, представители корпораций и прочие, несут в себе плазмодий. В общем, надо искать другой способ выбраться отсюда.

Она подняла с палубы и перебросила мне хеклер-коховскую винтовку, оставшуюся от бодигарда.

Есть другой способ выбраться из дырявой консервной банки, брошенной на дно моря?

Не надо отчаиваться, сказал один парень на погибающей подводной лодке Северного флота. И в самом деле, смерть — это не конец.

Шайна аккуратно взяла пробу в контейнер Дьюара, дыхнувший морозным паром, один из неиспепеленных ошметков сенатора.

— Сейчас приглашаю в лабораторию № 7, там есть установка, которая позволяет секвенировать и генотипировать наследственное вещество биоматериала, а заодно его реплицировать и рекомбинировать; в общем, много чего. Так что есть шанс подготовить плазмоцид за короткий срок. По дороге я тебе буду говорить, когда стрелять, потом и сам научишься вычислять трансформантов.

Единственное оружие моряка на гибнущем корабле — это вежливость.

— Плазмоцид, я не ослышался?

— Для людей плазмодий является инфекцией, а инфекционное заболевание можно лечить с помощью антибиотиков. Плазмоцид против плазмодия, название в тему.

Итак, егозовут «плазмодий». Впрочем, не совсем улавливаю, зачем нам прямо сейчас готовить какой-то плазмоцид, однако это лучше, чем ничего.

Стрелять пришлось уже на выходе из ангара. Тела трансформантов расстегнулись словно кожаные куртки, открыв багровый зев, когда они оказались в пяти метрах от нас. Причем двое из них мгновенно вскарабкались на плечи трех остальных, чтобы атаковать на верхнем уровне… А до того были на вид совершенно обычные люди в цивильных костюмах — в таких ходят приглашенные ученые, не входящие ни в одну из служб станции.

### 6. Европа. В гостях у трупа

— Я так понял, что уничтожить эту заразу можно. Станция напоминает по форме и по сути юлу. У нее есть центральный ствол, кольцевые и радиальные коридоры, — сказал Трофимов. — Пройдем по кольцевым, запирая радиальные, загоним нечисть в центральный ствол, а там ее, наверное, и так уже много, поскольку близко к оставшемуся теплу; и чик-чик, всю к ногтю, боеприпасов хватит. Ну и освободим «Европу-1».

Было видно, что Вейланд сильно засомневался — у него, когда сомнения, сразу начинается активное моргание.

— Командир, разрешите доложить, никуда лезть не надо. Лучко покуда в медблоке, кто-то должен его охранять. Остается всего трое. Этого что, достаточно для освобождения Европы от нечисти? И кроме того, они — уроды, пропитанные заразой, только для нас, а для международной общественности — представители научных кругов стран Североатлантического союза. Нас потом будут искать всей этой самой общественностью и волочь в Гаагу.

— Отставить разговоры. Пойду я с Корнеевым, Никитский будет с Лучко, Вейланд на выходе, — распорядился командир. — Стрелять станем сколько надо. Для особо одаренных объясняю — если мы не поймем, как эта зараза действует и как ее можно уничтожить, мы не сможем с ней бороться и тогда, когда встретимся с ней снова. В другом месте и в другое время. А то, что мы с ней еще встретимся, я гарантирую. Нам надо узнать степень заражения станции и причины. Дабы было что докладывать в штаб и предотвратить напрасные потери в будущем.

— Мы не биологи, — протянул Вейланд. — Мы не понимаем, как эта зараза распространяется; у этих европейских чудаков, может, не только укус опасен, но и плевок, и даже взгляд.

— Если есть приказ, станешь биологом. — Как и обычно, командир произнес суровые слова торопливо и покашливая, словно стесняясь. — Насчет взгляда не сочиняй, сказитель, а плевать на себя не давай.

— Так точно, станем биологами, товарищ командир, — согласился Вейланд, и моргание у него прекратилось. — Хорошо хоть не танцорами.

— Командир, что делать, если встретим людей, которые в норме? — спросил я. — Такие ведь могут быть, хотя «Европа-1» — замкнутое пространство, и любая зараза здесь передается быстро. Формально нас ведь на станции нет.

Вопрос непростой был, мы с Трофимовым понимаем, что означает встреча разведгруппы с гражданскими на занятой врагом территории. Выдадут те, не выдадут? Там, на Земле, полагались на то, что не выдадут, и иногда ошибались, с фатальными последствиями. А здесь не Херсонщина, а «Европа-1» — вообще территория Североатлантического союза.

— Смотря сколько окажется таких, в норме. Если много, постараемся остаться незамеченными. Если несколько, спасаем, потом вкалываем диффузный нейроинтерфейс, точнее, программируемый амнезии, чтобы адресно выполоть все, что касается нас.

— Полезная штука после встречи с некоторыми девушками, — ухмыльнулся Никитский и что-то вспомнил, вовсю заулыбался. Завидую ему — старлею в отличие от меня всегда только приятное вспоминается. Когда у него были тренировки с ялтинскими дельфинами и заплывы с ялтинскими «дельфиночками», мы с Трофимовым мокли в днепровских плавнях под колыбельные трели вражеских крупнокалиберных пулеметов.

— Так, разговорчики, с девушкой встретишься через год, а пока что…

Командир постучал по металлической стенке, и Вейланд стал поспешно сканировать ее своей «булавой».

— За ней конструкционная пустота, правда, довольно узкая, в межотсечной переборке, а заканчивается она помещением размером с тюремную камеру для южноазиатских заключенных, за ним шлюз.

— А что нашел по кодам доступа?

Лейтенант помахал тоненькой пластиной персонального чипа.

— Это, товарищ командир, из того чудища коридорного выпало. Там — полный набор, коды доступа я уже считал. Если при обесточивании межотсечные двери не были заблокированы и у них есть автономные источники питания, то пройти можно.

— Понял, это вдохновляет. Никитский, алмазный ты наш, давай режь переборку, как главный по пилам.

У старлея третья механическая рука выпустила посверкивающую диамантоидную фрезу.

Выпилил дыру он довольно быстро, с веселыми искорками. При увеличении, когда видны нанометры, на этой пиле обнаруживается неисчислимое количество акульих зубчиков, которые еще ходят туда-сюда. На земной базе Никитский (в нарушение устава, конечно) режет ею воблу и бекон. Если честно, я даже завидую его алмазной длани. У меня на третьей руке только ледоруб; впрочем, им можно лед для коктейля колоть.

Первым в дыру отправился командир, потом я. Тесновато было, что-то все время за скафандр цепляет. Если бы страдал от клаустрофобии — а это дело, по-моему, немного есть у Никитского, — то пару раз бы мог запаниковать. Хватался и толкался, по сути, механической рукой и левой ногой. За двадцать минут мы едва двадцать метров осилили. И притом, что я с утра съел спиди — а без этого стима для митохондрий сейчас никак бы не получилось изображать из себя ершик в канализационной трубе.

Выгрузились в небольшом загроможденном помещении. Пультовая системы жизнедеятельности, что командует «водой, дерьмом и паром». Что интересно, удалось там врубить питание для ближайшего жилого блока. Главная-то силовая установка выключилась навек, резервный генератор тоже, но остались мощные аккумуляторы и какой-то локальный движок. Ввели код доступа и благополучно прошли через шлюз в жилой блок. Здесь имелся воздух при почти нормальном давлении, да еще воздушный компрессор заработал, появилось освещение, температура минус 30 — жара по сравнению с тем, что было в предыдущем отсеке.

Трофимов заметил:

— Теперь возник один минус. Но большой. Включились системы слежения, мы стали видимыми.

Не очень далеко от шлюза, в радиальном коридоре, нашелся труп человека. Неплохо сохранившийся, если не считать трупного окоченения и изморози на лице, и без следов этой самой трансформации. Мне показалось, что он умер от яда, который принял сам — на губах какие-то кристаллики видны.

Когда мы проходили мимо него, он заговорил. Точнее, не он, а встроенный в него интракомп, выращенный на иммунитет-совместимой органике, но все равно можно подпрыгнуть от неожиданности… Получается, заработавшая система слежения вычислила нас и передала информашку на его интракомп — согласно сценарию, введенному заранее, при жизни. Вот он и подал голос, используя устройство звукового вывода где-то в районе горла. Причем уже с программой-переводчиком, на нашем языке, который не только до Киева, но идо Юпитера доведет. Синтезатор голоса у трупа действовал с эмоциональным усилителем, так что в сочетании с другими атрибутами фильма ужасов — вытянувшимся носом и маской из изморози — впечатляло. Готика, блин.

— Очень приятно познакомиться. Хотя что тут приятного, встретить интересных гостей уже мертвым. Я не знаю ваших имен и званий, но уверен, что вы — русские космофлотцы. Я все время подозревал, что вы поблизости и следите за нами, поскольку на станцию «Европа-1» ваши специалисты не допускаются. Я обнаруживал ваши следы, но не сообщал об этом в НАСН. Я знал, что в особый момент, когда все рухнет, вы вытянете ситуацию.

— Эй, вам можно задавать вопросы? — спросил капитан Трофимов, выводя голос через наружный усилитель шлема.

— Да. Меня, кстати, зовут Бойе. Лоран Бойе.

— Откуда распространяется эта зараза, господин Бойе? Вы ведь понимаете, о чем я?

— Люди из НАСН завезли на «Европу-1» несколько штаммов различных земных простейших, малярийного плазмодия и других споровиков. Скорее всего не случайно произошла утечка опасных биоматериалов в океан Европы. Мы давно должны были заявить, что в океане Европы найдена своя жизнь, но вынуждены были молчать, потому что заодно стало бы известно, что она заражена земными паразитами. А мы ведь наблюдали в этом океане е-медуз, которых вы, наверное, тоже видели, и кишечнополостную эвмерию, и дюжину других видов беспозвоночных. Почти все они способны использовать и автотрофный, и гетеротрофный способ питания. Притом, что интересно, в автотрофном варианте они используют как хемосинтез, так и неизвестный на Земле радиосинтез, когда органические вещества синтезируются за счет энергии радиоактивного излучения и сильных электромагнитных полей!..

— Извините, это нам несколько не по профилю, — не выдержал Трофимов.

— Да, солдат, о чем ты хотел спросить?

— Как эта гадость влияет на людей?

— Гадость? Что ж, может быть… Люди для нее промежуточные хозяева или, точнее, носители, как и обитатели европейского океана. Возможны два способа взаимодействия. Первый — она питается носителем и убивает его. Второй — она питается вместе с носителем, но для этого трансформирует его.

— Трансформанта мы уже видели…

— Прекрасно. Я, кстати, убил себя, чтобы не стать им… — Мне показалось, что труп улыбнулся; ясно, что игра света и тени, но захотелось, чтобы он поскорее заткнулся. — Ага, аплодисментов я не дождался, сразу видно, что вы люди суровые… Теперь вы, будучи солдатами, хотите спросить, как же можно эту «гадость» уничтожить?

— В принципе хотелось бы знать, как можно вылечить зараженных наиболее быстрым способом, — дипломатично выразился капитан Трофимов.

— Товарищ командир, разрешите обратиться, — не выдержал я. — Вы спросите, как их прикнопить, иначе эти «больные» схарчат нас без зазрения совести или как минимум покусают и заразят.

— О, я слышу голос второго бойца, более нетерпеливого, — услышал меня труп, хотя я использовал радиоканал близкосвязи. — Носители плазмодия — биологические организмы, уничтожая их, вы уничтожаете и паразита. Да, возможно создание фармакологического средства, так сказать, лекарства от инфекции — и это по силам одному человеку на станции «Юпитер-12», если он, конечно, жив.

— Подождите, вы хотите сказать, что паразит мог попасть и на «Юп-12»?

— И даже на «Доннар».

Православному злорадствовать нехорошо, но тут во мне что-то шевельнулось — этих, блин, с «Доннара» не очень жалко. Эти из НАСН и Перелогова убили, и немало пакостили нашей станции «Юп-5», в то время как Североатлантический союз против нее санкции вводил — за «загрязнение Юпитера».

Труп тем временем продолжает просвещать насчет плазмодия, будь он неладен. Оплодотворенные яйца-зиготы [9]. Спорозоиты, на вид овальные пузырьки с наконечником-коноидом. Шизонты [10]первого поколения, внешне кольца диаметром 1–2 метра, поражающие эндоплазму е-медузы, а в хозяине-человеке рассыпающиеся на нитевидных мерозоитов… Это все хозяйство на Европе. А вот шизонты второго поколения, напоминающие клубки нитей, уже в атмосфере Юпитера; оттуда их может занести зондами на орбитальные станции.

Я понимаю, что труп хочет выговориться — в следующий раз его послушают только на Страшном Суде, но мы ведь далеко не закончили осмотр «Европы-1». И неужто Трофимов так увлекся всеми этими зонтами-шизонтами?

Увлекся, выходит. Строит вежливый разговор, хотя затягивание беседы мне сильно не нравится.

— Но как, господин Бойе, плазмодий этот сраный попал с Европы в атмосферу Юпитера?

— Это самая большая загадка. Один мой сотрудник, к сожалению, ныне покойный, предполагал, что плазмодий способен перемещаться по сосудам некоего огромного космического тела, которое при нынешнем понимании, а вернее, непонимании многомерности времени просто необнаружимо.

Ага, старина Вейланд не так уж неправ, когда заявляет о пукающем левиафане.

— А дальше? — поторопил Трофимов; ясно уже и командиру, что трупу спешить особо некуда.

Говорливый мертвец стал охотно распространяться на тему, что дальше. Шизонт второго поколения распадается на множество гаметоцитов. Те развиваются в половые клетки: микрогаметы и макрогаметы. Первые — со спиралевидным телом, как у спирохеты, только полуметровые. Другие — метровые грушеподобные, несколько напоминающие фигуру полной женщины. Микрогаметы замечены непосредственно на «Европе-1», куда они, возможно, попали рейсами катеров с «Юпитера-12». А вот где происходит их слияние с макрогаметами, предстоит узнать уже нам…

Собственно, в этот момент рассказа мы поняли, что окружены. Говорящий труп удачно отвлек своей лекцией, спорозоиты-лала-мерозоиты, наше внимание. Этот парень, прежде чем сдох, явно был под воздействием паразитов. Известно ж, что они умеют управлять поведением зараженного. Все мы в школе (у кого, конечно, оценки выше двойки) читали про муравьев, у которых в голове заводятся личинки ланцетовидной двуустки и заставляют вести вместо пристойной муравьиной жизни самую придурочную, идущую на пользу только паразиту.

Короче, с двух сторон к нам по кольцевому коридору подобрались эти самые трансформанты и первым делом отрезали выходы. Вибродатчик фиксирует, что они движутся и по радиальному коридору, от «ствола». Все, кто вливается в кольцевой коридор, на вид вполне пристойные личности, ухоженные представители Североатлантического союза. У господ бородки клинышком, волосы с элегантно светящимся покрытием, у дам — бюсты и ягодицы с наполнением из квазиживого силикорда; судя по эмблемам на комбинезонах — исследователи, астронавты, гляциологи, астрономы, биологи. Количеством — сотня, не меньше. Внешне и в самом деле без отклонений. Но поскольку нормальные люди такими толпами по станции не ходят, да еще по неслабому морозцу, то этилишь имитировали нормальность.

— Простите, но разве я мог сразу сказать, что вы угодили в ловушку, — глумливо произнес загробный Бойе. — Ведь я был именно тем, кто завез на Европу штаммы некоторых протистов и дал им режим наибольшего благоприятствования.

Первая пуля была этому говорящему трупу, совершенно заслуженно — мелочь, но приятно. И вообще с него было легче начать, а вот трансформанты уж слишком прикидывались нормальными. Они даже общались меж собой вполне себе как люди — звуковой датчик приносил обрывки разговоров, хотя связными их было назвать нельзя; один про Фому, другой про Ерему, третий про пользу гермафродитизма, четвертый про то, что в космосе слишком много русских. Хотя хрен его знает, что там нормально у этих европейцев. Лясы лясами, но они все более перегораживали нам ходы-выходы. И не ежились при минус тридцати…

Мы с Трофимовых умеем работать в паре, разделили сектора, поставили рожки с лепестковыми боеприпасами, стали молотить. На каждого из этих перцев требовалось в три раза больше боеприпасов, чем даже на вражеского бойца в «жидкой броне». За пару минут снесли самую слабую преграду, но за ней еще одна, стоят трансформанты друг на друге, даже прилипают к потолку и стенам; доступ к шлюзу, из которого мы явились, окончательно перекрыт вредными телами — не продерешься. О себе эти «больные» явно не беспокоились — их сознание было заполнено паразитом. Уважаю самоотверженность, но только когда не в пользу гадов.

Мы понеслись по радиальному коридору, но системы-то слежения работают — и за нами топот. Свернули — и опять. А коридоров тут бесчисленное множество, радиальные, кольцевые; за двумя следующими поворотами должен быть еще один шлюз во внешний отсек — это наш последний шанс. Мы применяем беспатронные боеприпасы — пули 5,45 мм с управляемой аэродинамикой, можно и по кругу стрелять, и за угол. И даже с эффектом телеприсутствия, как будто у тебя глаз на ее кончике.

Легко, впрочем, только на словах, большая часть кольцевого коридора А2 покрыта слизью, и аэрозоль со слизневидной дисперсной фазой стопудово мешает обзору. Эта «фаза» в два счета залепит забрало. Похоже, до шлюза нам уже не добраться. Что-то оплетает ноги, туловище — я почти не могу двигаться, не вижу то, что меня стреноживает; опять, наверное, невидимые узы, прочные подлые живые ниточки, диаметром так в 200–300 нм, но в большом количестве. Из последних сил рублю их ножом с нанозубцами. А из аэрозоля, можно сказать, выныривает еще одна кодла трансформантов; теперь во всей своей красе, без маскировки — дюжина шипастых воронок, двигаются к нам не глядя, глаза-то плесенью покрыты, ориентируясь по вибрациям. Некоторые бегут по головам и плечам нижестоящих — то ли ловкие, как циркачи, то ли их поддерживает что-то тонкое и потому невидимое, но крепкое. Кричу командиру, чтобы залег, а сам закатываю в тушу трансформированных европейцев «эфку», то есть гранату, — мощный толчок, по скафандру град останков, забрало шлема замызгано жирной копотью.

Трансформанты окочурились, однако на нас катятся прямо по воздуху кольца шизонта, первого поколения, наверное. Они будто бы из щелей в стенных панелях вылезают. Да еще появились извивающиеся червеобразные твари, как бы с глазком и колпачком на головке — те самые обещанные спирохеты, то есть микрогаметы. Летят, не летят, но возникают, где хотят. Название этой смерти мы знаем, и то хорошо. Получается, не зря нас Бойе просветил, умираем не абы как, а хорошо проинформированными. Впрочем, многое все равно неясно, сколько их тут и что им служит опорой? Крыльев-то нет, никакой аэродинамики. Может, и в самом деле они используют для движения какое-то космическое тело типа вейландовского левиафана. На взгляд, они втягиваются в точку, а потом хитро вытягиваются из точки, только она уже сместилась к нам поближе.

— Над нами вентиляционный люк, — кричит Трофимов, хотя у нас работает близкосвязь. Топографическое чутье у него будь здоров; понял командир, что мы неточно позиционируемся на схеме станции, словно кто-то помехи строит. Выстрелами он сбивает задвижки, и потолочная панель падает вниз. За ней и в самом деле вентиляционный канал.

— Корнеев, ты первый! — Он подсаживает меня.

Я в трубе, оборачиваюсь, а плазмодий уже обвил командира. Он хрипит: «Уходи, Корнеев». К нему подплывают эти самые грушевидные макрогаметы — их словно ветер несет; обнаружили мы их на свою голову, а ведь даже злодею Бойе они не попадались. Уже шлем Трофимова полностью залеплен, я луплю очередями по липкой плазмодиевой дряни, но без толку, вот и магазин опустел. Командир еле слышно произносит «уходи», надо исполнять приказ.

Когда я отполз метров на десять — бубухнуло, и волна горячих газов влетела в трубу. Подорвал себя капитан Трофимов, «эфка» у него тоже была в разгрузке, вместе с этой дрянью рванул.

### 7. Окрестности Юпитера. Конец командировки

По дороге пришлось раз пять стрелять по как бы людям. Честно говоря, я пару раз не вполне был уверен, что передо мной действительно трансформант. Все решалось за мгновение; их кожные покровы распахивались, открывая багровое зево, оттуда, как рвота, вылетал поток слизи, прошитой жесткими нитями. И тут же прыжок, они цеплялись чем-то невидимым, но клейким за подволоку — отчего получалось высоко и далеко. Успел попрыгунчика зацепить очередью, лепестковая пуля все же их тормозит, — жив, а не успел — он тебя оприходовал…

Вот наконец заветная дверь лаборатории № 7, довольно невзрачная на вид, за ней вполне могла располагаться кладовка с туалетной бумагой и моющими средствами.

— Постойте, господин Келин.

С противоположного конца коридора к нам направлялся немного шаркающей походкой Гриппенрайтер, мой начальник.

— Я вас искал, но со связью творится что-то ужасное. Теперь я могу с вами согласиться, количество дефектов не укладывается в допустимые вероятности…

В этот момент я поднял свою винтовку, и его мозги почти целиком оказались на переборке.

Не знаю как, но я ощутил, что внутри Гриппенрайтера, милого лысого толстячка, есть еще что-то или кто-то, от него как будто исходит второй взгляд…

По счастью, не ошибся; у лежащего тела разошлась грудина, и из грудной клетки пошла выдавливаться слизь, пронизанная нитями и разорванными кровеносными сосудами.

— Даже для меня это было неожиданностью, я тебя такой сноровке не учила, — похвалила Шайна. Глядя на мертвого Гриппенрайтера, она даже не поморщилась, настоящий биолог.

В лаборатории Шайна стала доставать пробы из сумки и колдовать со своими секвенаторами.

Вот самый главный из них, похож на посудомоечную машину «желтой» сборки.

— ДНК-чипы позволяют почти мгновенно распознать структуру образца, — похвастала Шайна. — Дорогая, кстати, штучка.

И включила центрифугу. Что ж, у каждого своя радость.

В этот момент я почувствовал… Без всякого нейроинтерфейса. То есть я еще не успел подключиться, но уже почувствовал. И даже не то, что подвергалось анализу в «посудомоечной» машине. А то, что вокруг.

Поликарбоновую стену с ее плотно упакованными цепочками атомов углерода, решетку на полу с потоками электронов, омывающими кристаллические узлы, колечки ароматических соединений, источаемых мятой, что растет в облачке из аэрозоля под потолком. Я чувствовал себя в кристаллах и аморфных структурах — ощущал притяжения и отталкивания атомов, паутинки электромагнитных взаимодействий, вибрации химических и вандервальсовых связей. Я слышал музыку сфер — атомов, соединяющихся в молекулы, и молекул, сцепляющихся в вещества, и веществ, рождающих сознание.

Я протекал по углеродным нитям и медным проводам, меня подгонял электронный ветер, который сдувал вместе со мной гудящие от возбуждения ионы.

Я различал «на ощупь и цвет» соединения кремния и азота, крупинки дисперсного золота и редкоземельные наночастицы, даже строгую красоту фуллеренов и пульсирующую электронную гущу квантовых ям.

Я присутствовал и там, где вещи теряли реальность, а пространство создавалось ручейками организующего времени, которые просачивались сквозь мембрану вакуума — ту, что защищала наш плоский мир от Бездны, наполненной бушующей хрональной энергией.

— Эй, проснись, плазмоцид готов! — Резкий голос Шайны вернул меня обратно. — Точнее, его бета-версия, пока не все лиганды удалось встроить.

— Этот, как его, плазмодий размножается не только здесь? Где у него еще площадки для игр?

— Не только, — несколько озадаченно протянула Шайна Гольд. — Ты же вроде не специалист по ксенобиологии, или вас, русских, этомутоже учат в ПТУ?

— Меня отчислили из ПТУ, поэтому я просто почувствовал.

Она села на высокий стул, вроде того, что в барах, впрочем, таким он был лишь для удобства исследователей. А я почему-то представил ее в более раскованной обстановке, смеющейся, встряхивающей волнушками волос, общающейся с кем-то из своей компании, не со мной.

— Правильно почувствовал, первый этап шизогонии [11]у плазмодия проходит в водной среде, очевидно, на одном из спутников Юпитера, обладающем подледным океаном. С вероятностью 99 % — это Европа. И мы туда попадем.

— С помощью прыжка с шестом?

— Почти что. Аварийно-спасательной капсулы.

— У нее слабый движок, который работает около одной минуты. Ее задача — отправить человека на достаточное расстояние от гибнущего объекта, чтобы спокойно дожидаться подхода спасателей.

Она стала махать головой еще до того, как я закончил фразу. Вообще-то у нее такое нередко бывает. Быстро думает, правда, это еще не означает, что глубоко.

— Не беда, надо точно прицелиться и вовремя отстрелиться. Не все знают, что помимо батареи капсул в районе катерного терминала есть еще одна — между VIP-блоком и лабораторией № 6. Сто метров — и мы там.

Голос ее был бодр. Гольд, наверное, из той породы весельчаков-оптимистов, которые говорят, что все под контролем, пока в них не попадает атомная боеголовка.

— Это нам ничего, Шайна, как джоггингом позаниматься.

— Сто метров, если по обшивке снаружи. Правда, у нас здесь нет никаких скафандров. Так что придется внутри. Тогда где-то сто пятьдесят. Разница невелика.

— Скажи еще, что невелика разница между задницей и шоколадкой. А вообще всегда начинай с плохих новостей, а потом переходи к хорошим — окружающим людям психологически легче будет.

Шайна вывела в виртуальное окно схему ближайшего отсека в изометрической проекции, покрутила ею.

— Вот технический коридор К-3, за ним проходит магнитопровод…

— Магнитопровод? Это что за намек?

— Никакой не намек. Он практически такой же, как на аттракционах в Диснейленде; вполне подходит для тех парней, которые любят быструю езду.

Тут я понял, что мне придется лезть в него первым.

— Похоже, ты настроена на то, чтобы побольше мучиться. Но я… не против.

На самом деле я был против. Против всей этой ситуации, к созданию которой скорее всего приложила руку моя новая подружка. И еще вопрос, надолго ли она мне подружка?

Из технического коридора мы попали в тоннель, пронизанный кабелями, где было еще полно компрессоров, теплообменников, труб и шумовых эффектов. Если следовать ариадниной нити «дополненной реальности», сейчас мы подойдем к станции магнитопроводной магистрали, обозначенной как «Т-3» и занимающейся быстрой транспортировкой штучных грузов.

У грузовой станции магистрали дежурил человек в форме; на вид техник, лениво наблюдающий за показаниями контрольных приборов. Такое занятие показалось мне странным. Вообще-то техники долго не стоят на одном месте — их мало, оборудования выше крыши; пришел, сделал диагностику, принял решение, если надо, дал задание робоассистенту на замену той или иной детали или агрегата… Этот техник не успел обернуться ко мне, как я уже услышал треск лопающейся ткани и хруст расходящейся грудной кости.

Носитель заразы заслуженно получил очередь, а то, что от него осталось, отправилось в пустой ящик.

Шайна одобряюще подняла большой палец вверх, потом направила указательный на приемный порт магнитопровода. А тот, между прочим, несмотря на весь кавардак, все еще работал.

Вот, Адам, тебе Ева, выбирай себе жену. Какие у меня другие варианты?..

— У тебя тоже будет маркировка с указанием маршрута, — сомнительно успокоила Шайна и приклеила мне на спину стикер, содранный с какого-то ящика.

Я попробовал выйти на Зельду через ближайшую точку доступа, чтобы попросить о помощи, но она затерялась где-то на просторах кибероболочки.

Послушно улегся на приемную платформу, нажал на синюю кнопку и через входной порт провалился в магнитопровод, который по совместительству являлся трубчатым линейным электродвигателем. Честно говоря, не был уверен, что Гольд последует за мной. Во-первых, здесь было тесно, и ствол винтовки упирался в мою ногу. Во-вторых, меня сразу подхватил держатель груза, похожий на большую гильзу, и кинул вперед, как пульку из духового ружья. Однажды на военно-морской службе меня примерно так швырнуло, когда нас умная мина-осьминожка нашла, я потом три недели в госпитале лежал — половина костей в каркасах для сращивания.

Магнитопровод относится к простой трубе, водопроводной или канализационной, как внук-бизнесмен к деду-наперсточнику — развитие при сохранении сходства в главном. Примерно каждые тридцать метров на этой усовершенствованной трубе имеются входные-выходные порты. Когда фотоэлемент на той или этой станции опознает нужную маркировку, порт выдергивает груз захватом.

Пока я мчался вслед за вереницей тюков и ящиков, сидящих в своих гильзах. То и дело передо мной слегка тормозила, а затем усвистывала наружу очередная увесистая штуковина. Она успевала вылететь, когда я уже должен был втюхаться в нее и расколоть черепок вдребезги. Шумовые эффекты тоже были впечатляющие.

Так, если я проеду нужную остановку, то буду вертеться по кольцу магнитопровода до скончания века.

И вдруг пропали шум и грохот, грузы стали тормозить, а магнитопровод, получается, отключился. Это что, Зельда поймала мое сообщение?

Толкая какой-то ящик перед собой, я подполз к ближайшей станции, чуть отжал люк выходного порта. Кажется, желанный пункт «Б».

Дожал люк выходного порта, который потерял автоблокировку из-за падения напряжения. Вначале просто выглянул, а поскольку никого поблизости, то и двинул наружу. Магнитопровод здесь проходил где-то на высоте двух метров от палубы, и к порту примыкал пандус, по которому скатывались или съезжали вылетающие из трубы грузы.

Будучи скорее круглым, чем квадратным, я съехал по пандусу и перво-наперво схоронился под ним. Теперь можно было и осмотреться, и принюхаться. По пандусу съехала и Шайна — быстро затащил ее в свое укрытие, на всякий случай зажав ей говорливый рот.

Она стилизованно округлила глаза, будто встретилась с насильником, а я кивнул в нужную сторону.

У панели с символьным изображением спасательной капсулы появились люди, пятеро в комбинезонах технической службы.

— Сколько времени требуется на подготовку капсулы к старту и ввод полетного задания? — шепнул я.

— Не более двух минут.

— Они у тебя есть. Я оттягиваю эту публику на себя, ты двигаешь в стартовый шлюз.

— А ты?

— Ты же знаешь, что я заражен. Исходи из этого, я остаюсь здесь. Прощай, целоваться не будем.

Собственно, я понял, что заражен, за какое-то мгновение до того, как это сказал. А она, видимо, несколько пораньше, может, даже и пробу взяла, капельку моего пота, например. Поэтому не удивилась. Отдала мне свой короткоствол и спросила:

— Ты меня ненавидишь, Ник?

— Невозможно ненавидеть биоробота, функциональный элемент корпорации «Де Немур», который, конечно же, «просто делает свою работу». Ты даже не можешь быть заражена, потому что твоя кровь насыщена наноботами, заточенными на истребление любых инородных тел, попавших внутрь. Но ты меня запомнишь и, когда наступит самый важный момент, поступишь совсем не так, как корпоративный биотех.

Мы, собственно, впервые за это время по-настоящему встретились взглядами, соединились ими.

— Почему не так, Ник? Если моя кровь насыщена нанопротекторами, то и мозг заблокирован психопрограммами от «Де Немур». Вдруг я просто использовала тебя, чтобы выкарабкаться…

— Ты бы выкарабкалась и без меня. Вначале ты хотела остановить мое расследование, а потом сама пробила какую-то завесу; со мной ты хотела узнать, есть ли какой-то другой вариант существования.

Когда она забралась в капсулу, у меня даже не было времени, чтобы посмотреть на ее старт. Те люди-нелюди были уже рядом. Я их чувствовал. Точнее, чувствовал ту дрянь, что внутри них. Потому что эта дрянь плазмодиевая была и внутри меня, только я ее еще контролировал. Чувствовал как волны мути, как потоки кислоты, перетекающей из невидимых сосудов левиафана в мои артерии…

Из короткоствола промазал — безрезультатно разлетелась термоинъекционка бенгальскими огоньками, потому что противники двигались быстрее, чем я думал. Это был последний боеприпас в рожке «TAR-200». Из «хеклер-коха» успокоил только двоих, а потом оружие вылетело у меня из рук, как птица. Точнее, невидимый аркан утащил его прямо к оппоненту. Момент неприятный, но я вовремя заметил и подхватил штангу с антенной радиотехнической системы, которую так и не вывели на наружную обшивку станции. Увесистая, вроде булавы…

Винтовка перекочевала в руки противника, только я уже был рядом; штангой отклонил ствол, который в итоге плюнул свинцом на переборку, оставив от микросхемной краски кучку светящихся пятен. Другим концом штанги выключил трансформанта, достав его голову. Он упал и рефлекторно «расстегнулся», выбросив поток слизи.

Двое оставшихся вроде как в чехарду сыграли. Один, оттолкнувшись от спины товарища — а они там все друзья не разлей вода, — оказался в прыжке надо мной. Представь, тварюга падает на тебя, а у нее в полете расстегиваются челюсть, грудь, живот…

Успел воткнуть свою антенну в распахнутый зев и перекинуть этого господина через себя. Антенну он втянул, но поперхнулся и перестал вредить — бессильно сходились и расходились клещи, получившиеся из бывшей нижней челюсти и грудной кости. Перед последним противником я как бы совсем безоружным был. Был бы, если б не толкнул на него тележку, такую низенькую, на которых обычно выкатывают скафандры к терминалу. И финальным аккордом выпихнул его в стартовый шлюз неисправной капсулы…

Справа от батареи капсул была пультовая. Не успел там открыть доступ к кибероболочке станции, как Зельда соединилась со мной через аудиоинтерфейс. Видимо, она уже успешно пропутешествовала по всем закоулкам «Юпитера-12», если точнее — его цифрового двойника.

— Сударь мой, второй контур у силовой установки по-прежнему разомкнут, неумолимо нарастает давление пара во втором и третьем отсеках, по пятьдесят миллибар за минуту. — Надо же, она и стиль выбрала печально-торжественный, под стать моменту.

— Милая, у тебя есть доступ к маневровым двигателям?

— Теперь есть, я расшифровала все низкоуровневые команды подсистемы ориентации.

— Начинай перевод станции на более низкую орбиту.

— Предельная высота?

— Предельной высоты нет, роняй станцию на Юпитер.

— Вы погибнете. Я этого не хочу. — Похоже, она включила эмоциональную матрицу.

— Нет, весь я не умру.

— Вы серьезно?

— Да уж какие шутки сейчас. Зуб даю.

— Хорошо, исполняю.

Так, что у нас с исполнением последних желаний? Кубинская сигара, бутылка голландского джина из запасов сенатора Горовица. И, кажется, я действительно верю, что не весь… Меня ждет мать, которую я так давно не видел, ее убила озверевшая толпа свидомых тридцать три года назад в некогда славном городе на берегу Черного моря; меня ждут мои товарищи по Черноморскому флоту, которых я утратил в боевых операциях… Мне там не будет одиноко.

### 8. Европа. Подарок с Юпитера

Тело капитана Трофимова осталось на станции. С этим ничего нельзя было поделать. (Наверняка командир в последний момент пожалел, да и я вместе с ним, что не погиб от пули в настоящем бою вроде того, когда мы освобождали Херсон.) А Лучко на третий день уже ходил, хотя до того мы с ним намучились страшно; приходилось его таскать на буксире, да еще вместе с блоком жизнеобеспечения.

Если честно, соскучился я за время «командировки» по нормальному отдыху в своем ИВМ — «индивидуальном воинском модуле», который, впрочем, злые люди обзывают «индивидуальным воинским захоронением». Это и в самом деле цилиндр длиной два с половиной метра и диаметром один метр. Но зато к наружному разъему своего боди-коннектора можно подсоединить игровой софт, принять душ (сухой), применив мочалку-грязеедку, воспользоваться человеческом туалетом (правда, очень маленьким и выдвижным).

И не прошло и получаса блаженства в родном модуле, как в ухо вторгся пронзительный голос Вейланда:

— Подъем, Корнеев, получили «подарочек» с Юпитера.

И снова — в лед. Вгрызаемся, разгребаем. Через час нашли по маяку тот самый «подарочек». Это была спасательная космическая капсула модели S8, внутри живой объект. Посадка ее не оказалась слишком мягкой, капсула бахнула о твердый поверхностный лед, проехала по нему метров двести, провалилась в трещину, потом еще ушла на десять метров в рыхлый лед. Немудрено, что живой объект (точнее, женщина) потерял сознание.

Открывать аппарат какое-то время мы боялись, вдруг у нее разгерметизирован скафандр? Но потом поняли: другого-то выхода нет — регенератор кислорода в капсуле отсутствует, мембранный накопитель наружного кислорода тоже, индивидуальный дыхательный аппарат имеет запас на 5–6 часов… Скафандр у живого объекта оказался в норме. Вейланд вколол даме прямо через оболочку коктейль из абзимов [12], прошелся вдоль тела (снабженного приятными выпуклостями) рогаткой медсканера, который мы сняли с робохирурга на «Европе-1». Вроде обошлось без крупных повреждений и ушиба мозга тоже; начинки из пузырей и ниток скорее всего нет. А при сотрясении, контузии и небольших внутренних кровоизлияниях поможет наш коктейль.

Дальше вставал вопрос, что с ней делать? В обычных условиях она не должна была нас увидеть, чтобы затем не «засветить». Но уйдем мы — даме верные кранты; даже если ее засекли пеленгаторы какого-нибудь борта, то спасатели прибудут не раньше, чем через пару недель. В самой системе Юпитера нет сейчас ни транспортов, ни научных кораблей, ни военных бортов; ооновская база на Каллисто не обладает собственным флотом; «Доннар» еще ни разу никому не оказывал помощь, да и похоже, что сейчас он в ауте. Мы находились в необычных условиях, в уравнении имелось несколько неизвестных, и вместе с этой мадам можно было потерять важную информацию. Получается, мы должны вступить с ней в контакт, но вынуждены исключить ее возможные контакты с внешним миром.

Пока что отправили ее в жилой модуль, которым раньше пользовался Трофимов, конечно, заблокировав снаружи. Оставили канал звуковой связи. Канал должен был переключаться на каждого из нас по очереди.

Только заснул, как ко мне в ухо проник ее голос; быстро она очухалась, а может, вообще только притворялась бессознательной до выяснения ситуации. Едва себя сдержал, чтоб не матюкнуться. А тут еще и программный переводчик подключился.

— Еде я? Кто-нибудь слышит меня? — В голосе звенел страх.

— Кто-нибудь слышит. Вы примерно там же, где и я. В безопасности, в уюте. Это не то что висеть на крюке в каком-нибудь ледяном колодце и еще пытаться дрыхнуть. Короче, женщина, дайте поспать…

— Кому? Я вас не вижу. Кто вы?

— Вопрос не существенный. Еда у вас есть, питье и туалет, кстати. У него пользовательский интерфейс удобный, умный, если что, переспросит насчет типа нужды. Ну так как, спокойной ночи?

— Кажется, догадываюсь, где я и кто вы. Вы уже побывали на станции «Европа-1»?

Я помедлил. Но чего скрывать? Контактов с чужими у нее не будет, железно.

— Побывали.

— И как там?

— Плохо. Мы потеряли одного. Очень хорошего мужика. А там трупы, нелюди и какая-то гадость, которая умеет не только проникать в людей, но и трансформировать их. В общем, ни одного нормального человека, хотя северных атлантистов я никогда за нормальных и не считал; понтов много, а за чужой счет всегда проедутся. Один говорливый труп нам признался, что сам завез эту гадость, которая вроде плазмодий называется, и создал ей «режим наибольшего благоприятствования». Мы этот «режим» на себе хорошо прочувствовали. А фамилия его была — Бойе.

— Мне надо поговорить с вашим командиром. — Голос ее уже обрел решительность.

— Погиб командир, сейчас я при его обязанностях.

— Как к вам обращаться?

— Хотя бы… Зяблик. Это не позывной, а детская кличка.

— Послушайте, э… Зяблик. Первая фаза шизогонии… размножения этого существа происходит в океане Европы, носителем является… — Она стала подбирать слова, а я помог:

— Знаем, видели, е-медуза, еще Лю Шао ее ущипнул, перепутав с женой Наташей Костиной. А как к вам обращаться, гражданка?

— Золотце. — Это она уже по-русски сказала. — Я знаю ваш язык от матери. Так она меня называла. Я хочу от вас…

— Так, Золотце, раз вы очухались и заговорили, сперва будете отвечать на наши вопросы, а потом уже разглагольствовать и что-то хотеть от нас. Имя, фамилия, гражданство, профессия, должность, место работы, организация, с какой целью прибыли на Европу. Отвечать на вопросы быстро, иначе туалет заработает в обратную сторону.

Эти мои слова оказались некоторой неожиданностью для собеседницы. Она даже умолкла. А потом заговорила, подхихикивая от смущения.

— О, Зяблик включил металл в голосе. Подождите с туалетом, пожалуйста. Уже отвечаю. Шайна Гольд, Североатлантический союз, ксенобиолог, старший астронавт-исследователь, орбитальная станция «Юпитер-12», биолаборатория № 7, исследовательское подразделение корпорации «Де Немур». Прибыла на Европу с целью спастись от биологической опасности, угрожающей жизни и здоровью на вышеупомянутой орбитальной станции. Сама — не заражена; вы, наверное, и сами уже в этом убедились. Все, угроза туалетом миновала?

— Но не до конца. Вы знали Лорана Бойе? Напоминаю, мне нужны только правдивые ответы.

На этот раз она прилично подумала, прежде чем ответить.

— Да, он был научным руководителем нашей миссии.

— И он был сраным ублюдком, наследником генерала Исии из изуверского отряда «731», которого америкосы пригрели и обучились у него всяким художествам… На мой взгляд, целью Бойе было получить какой-то паршивый организм, способный играть роль абсолютного оружия и преобразовывать человека в нелюдь. Может, конечно, у вас там все научные руководители такие… А сдается мне, именно вас, госпожа Золотце, он упоминал в своей посмертной речи; мол, есть способный на многое сотрудник на «Юпитере-12». И почему я должен доверять вам?

Опять тягостное молчание. Наконец она выдавила:

— У вас какое звание?

— В данных условиях и старлей является первым после Бога.

— Хорошо хоть не сержант. Вы меня убьете? — Голос немного завибрировал, струнка страха снова почувствовалась. Неохота ее, блин, успокаивать, но ведь сейчас еще наделает в трусы. Знаю, что это за напасть, если вдалеке от Земли; было однажды такое, правда, не от страха, а от испортившегося пайка.

— Хотели бы убить, то уже бы. Вам, Золотце, помогло чужое несчастье, если бы не освободился этот ИВМ, мы бы просто допросили вас и оставили одну — с тем запасом кислорода и энергии, который у вас есть.

— Шесть часов, и все… Хорошо, я была в курсе, что Бойе проводит опасный эксперимент; можно сказать, сама участвовала в нем. Но поймите, Зяблик, мы отрабатывали выделенные нам деньги, на чистую науку уже давно никто ничего не дает, всем управляют серьезные денежные мешки, которым нужен конкретный результат, дающий прибыль.

— Учитывая, что эти же мешки управляют Капитолием и Белым домом, то каковы выводы? Переходите на сторону простого народа.

— И преподавайте биологию в школе для тупых… Это была действительно интересная научная задача — включить у живого существа спящий вариант эволюции, сделать невидимое видимым. Бойе, конечно, не хотел выпускать плазмодия в естественную среду, но проникающие способности этого организма явно недооценил.

— Ага, хорошо звучит — недооценил. Все у вас легко, Золотце, исторически уже так сложилось; вы там бабки отрабатываете или зарабатываете, чтобы был конкретный результат с немалой прибылью, а вокруг негры какие-нибудь мрут от вашей «недооценки». Короче, скотина Бойе знал о нас и хотел на нашей группе свое достижение опробовать.

Ее голос сейчас был мягок, с извиняющимися нотками.

— Я догадываюсь, Зяблик, что у вашей группы совсем другие задачи, чем у моего покойного шефа. Я знаю, как остановить шизогонию плазмодия на первой же стадии, когда его носителями являются е-медузы. У меня с собой…

— У вас с собой ничего не было. Или мне показалось? Мы не могли обыскивать в естественной среде Европы женщину, находящуюся без сознания.

— Спасибо. С собой действительно не было. Механохимический фабрикатор — в который встроена куча наноактуаторов, штаммы плазмодия, необходимые для разработок, а также образцы плазмоцида остались в капсуле.

Врет, не врет? И зачем ей врать нам? Погибнем мы — и ей кранты тоже. Если, конечно, ее не ведут дружки, расположенные не столь далеко.

— Тогда мы немедленно отправимся к капсуле, пока ее не затерло льдами.

Через полчаса двинулись в путь, а пошли уже вторые сутки моего бодрствования. Я принял третью предельную пилюлю «спиди», на базе остались только Вася Лучко и сама Гольд, которая оказалась слишком слабой для вылазки. Я велел встроенному диагностеру ИВМ померить ей пульс и все такое — вроде не симулирует.

Нашли мы капсулу не сразу, хотя ее маяк был по-прежнему включен. Сейчас она была много ниже, чем при первой встрече, под ней обвалился лед; это отметился очередной приливный горб.

Капсула сейчас находилась в большой пустоте, можно сказать, в ледяном «зале» с многочисленными отходящими «коридорами». Поскольку она клюнула носом вниз, то ее хвост с прокопченными дюзами жалобно торчал вверх.

Хорошо, что у этих штук нет автоматического внутреннего запирания. Отвернул ключи на люке, и вот открылась кабина, за ней небольшой грузовой отсек, которым мы при первой встрече не заинтересовались. Там батарея биочипов-бутербродов, где на нанокристаллическую подложку ложится нуклеотидная матрица, а на нее, комплиментарно, биообразец. Вейланд стал осторожно вытаскивать чипы, попутно заметив, что половина из них разбита.

Неладное я заподозрил поздновато. В «зале» было немало типичных ледяных сферических образований, прозываемых в народе «прыщи», — это те, что в хаотическом порядке оснащают пустоты в европейском льду. Вот они-то и задвигались, ссыпая искристую крошку. Из «прыщей» стали появляться «местные жители», выходя заодно из скрученного состояния. Покрытые изморозью волосы, затянутое густой белесой плесенью лицо и туловище с синей толстой кожей, прилипшей к костям. Снежные короли и королевы как они есть.

Они жили в диком холоде и практически безкислородной атмосфере Европы без скафандра.

Теперь догадайся сам, что тут случилось. В спасательной капсуле находился особо инвазивный штамм плазмодия, способный паразитировать на людях, не убивая их, но трансформируя в особи, способные существовать даже в естественной среде Европы.

Эти экс-люди были с «Европы-1» — на некоторых сохранились остатки форменной одежды. Новый штамм, похоже, притянул их в «зал», используя неизвестную нам сигнальную систему, — объяснения про квантовую телепортацию я послушаю потом, если выживу. Почти сразу выяснилось, что особи обладают невероятной подвижностью, живучестью и агрессивностью, настоящие машины для убийства.

Они выпрыгивали из этих «прыщей» сразу на несколько метров, словно цепляясь невидимыми нитями за свод «зала». Никитский пропорол одного из трансформантов очередью из своего АК-40. Пули лепесткового типа — суровая штука, сейчас я видел дырки и гейзер из мгновенно замерзающих потрохов. Но особь продолжила движение как ни в чем не бывало. Слева и справа от меня оказалось двое из тех перцев; летели ко мне во весь опор, но притом зигзагами, так что не попал я в них. Но упал и откатился, пропустив тварей над собой. И как следует вломил обоим люком капсулы. Казалось бы, достаточно для завершения приятной беседы. Однако нокаута не получилось, и отвертеться от них — тоже.

Вскочив как ни в чем не бывало, они снова бросились на меня; очередь, выпущенная в упор, отбросила их на лед, но они все еще играли мышцами, будто собираясь встать, и из дырок ничего не текло. Может, потому что калибр у моего ППК мелковат… А потом не встали, но быстренько поползли в стороны, за торосы.

Заманила нас помощница Бойе, подставила, станем мы из-за Золотца трупами и следующими бодренькими носителями этого сраного плазмодия.

И тут я увидел ее, легка на помине — появилась из третьего верхнего «коридора» нашей пещеры ужасов. В руках автоматическая винтовка приличного калибра 12,7 мм, пара магазинов скреплены скотчем. Выходит, мы облажались: у Трофимова в ИВМ ствол имелся, хотя по уставу положено в отдельном модуле, чтобы случайно не отстрелить себе яйца. Готов убить себя за это, вот я десантура тупая.

И что, работать на упреждение? Я уже взял Гольд на прицел. А она выпустила длинную очередь, как обычно поступают новички; только не по нам, а по этим упырям. И с чудодейственной эффективностью.

Когда Гольд накрыла тех двух трансформантов, что занимались мной, они прямо-таки лопнули — брызжет желто-зеленая дрянь во все стороны, гемолимфа или как там это называется? Жидкая, сущий антифриз! Тело, подрыгавшись, падает, из него с фонтанами лезет червивая гадость. Из живота или места разрыва грудной кости, или из прорехи между ребер выруливает метровая спирохета. Но не успевает далеко уползти, пару раз изгибается, сворачивается и никаких уже прыжков. Окочуривается, что ли. Дополнительно обезвреживать уже не требуется.

Все сборище трансформантов заскучало, включая тех, кто не был прошит пулями; словно сработала сигнальная система на тему: «Усе пропало». И Вейланд с Никитским из своих АК-40 крошили уже тех, кто явно отправлялся на скамейку запасных, — пришлось даже рявкнуть на них, чтобы берегли боеприпасы.

Заправляя винтовку на спину, ко мне подошла Шайна Гольд.

— Так что оставалось в капсуле? — спросил я, не торопясь убрать ствол.

— Штамм плазмодия, способный паразитировать на людях, не убивая их, но трансформируя в тварей, способных заселить Евpony. Представьте, Зяблик, уровень трансформации; внутри трансформантов незамерзающая поливода — из неограниченного множества молекул воды, сцепленных водородными связями и, так сказать, сшитых квазичастицами — экситонами. Кстати, еще ваш Перелогов заметил поливоду в атмосфере Юпитере — а она верный признак плазмодия…

— И поэтому его убрали. Ваши начальники.

— Я не могла отказаться от задания, тогда вместо меня привезли бы делать эту работу Киршенмайера, а это действительно наследник доктора Менгеле… Да, я знала, к чему все идет на «Юпитере-12», исходя из ситуации на «Европе-1» и «Доннаре», персонал которых стал гнездовьем для шизонтов первого и второго поколений. Но остановить что-либо было не в моих силах. Да я и не видела никакой необходимости останавливать.

— И что же способствовало вашему просветлению, Золотце, если не секрет?

Она покачала головой, и голос ее как-то изменился, потерял звонкость.

— Один человек на станции «Юпитер-12», Николай Келин, из ваших, кстати. Он назвал меня биороботом. Но спас мне жизнь, и поэтому я сделала еще кое-что сверх задания.

— Келин, фамилия знакомая. По-моему, гидроакустик был такой на ВПК «Стерегущий», правда, уволился давно. Да, точно Коля, капитан-лейтенант… И что за хрень вы сделали сверх того задания?

— Плазмоцид. Он был подготовлен мной для использования в емкостных боеприпасах еще на «Юпитере-12».

— Ноу вас с собой его не было, откуда тогда он появился?

— Был. Внутри — в моей крови, по сути, это тот же самый паразит, только настроенный на убийство своего родителя. И вашему товарищу сейчас ничего не угрожает, мой плазмоцид уже полностью очистил его организм.

Это она про Лучко, что ли? Как он только ее к себе в модуль впустил? Ну, пластун…

— Я не первый год стреляю из разных калибров, уверен, что плазмоцидом, да и вообще любым лекарством вот так покрошить не получится, — заметил я.

— Добавила еще поликсилина в смесь — для более быстрого воздействия. Ваш Лучко рецептом поделился. Он, если честно, немного быстрее вас соображает.

Поликсилин — это хорошая идея. Вася с дамочкой удачно придумали.

— И кто вы тогда? Миссис Джекил и мисс Хайд в одном флаконе?

Забрало ее шлема оказалось совсем рядом с моим, хотя было бы нормально слышно и со ста метров.

— Я не вполне человек, Зяблик; меня с детства готовили в «Де Немур» для работы в опасных биологических средах: наноботы-протекторы в крови, нейроинтерфейсы, вживленные в тело, психопрограммы, вшитые в нейронные цепи. И именно поэтому я не повела себя как обычный сотрудник «Де Немур», я смогла увидеть бездну.

### Эпилог. Обеззараженная Европа

Включился звуковой канал.

— Так я остаюсь в вашей группе, командир? — спросила она. — Не в нашей, а с нашей. Куда мы вас денем? Свои вас теперь обратно не возьмут, предали вы корпорацию «Де Немур» и весь мировой капитал в придачу. Формулу плазмоцида я уже передал в штаб, через полгода вас забирает транспортный борт, это очень скоро по здешним меркам. Будете потом жить в Подмосковье инкогнито, небогато, но с очистившейся совестью.

— А в гости зайти можно по этому поводу?

— Вообще-то ИВМ рассчитан на одного человека. Пойдемте лучше погуляем. Я вам покажу, Золотце, такое место под Юпитером, что вы даже не захотите отсюда улетать.

Когда мы уже стояли под европейским небом — небом, где чуть ли не половина занята элегантной тушей Юпитера, — и почти что за руки держались, я спросил:

— А вообще мы их победили, эту заразу от «Де Немур»?

— Не знаю, но думаю, что вместе мы можем ее победить. Вы поняли — вместе со мной, — не без угрозы в голосе подытожила она.

## Виктор Дубчек. ЧЁРНЫЕ КОРАБЛИ

Не всякую войну можно выиграть.

Но эту — можно было.

Можно было успеть.

Достроить Первое Орбитальное Кольцо. Поднять в космос хотя бы еще один корабль-матку — более совершенный, с новыми генераторами поля. Высыпать еще полсотни килотонн автономных заградителей — корейцы представили субсветовой вариант три года назад. Аналитики утверждали, что вероятность пробития защитного поля таким стержнем составляет не менее одной десятитысячной.

Доля процента. По меркам космической войны — почти наверняка. Космос безграничен, но нам требовалось засыпать стержнями очень небольшой его участок: за орбитой Юпитера, с той стороны, откуда подходили черные корабли рантов…

— Товарищ капитан! — закричал дежурный сержант, по пояс высовываясь из пультовой. — Вас на зуммер, товарищ капитан!

Это Варя. Больше на внутренний пульт звонить некому, командование использует носимые терминалы. Хотя носимки сейчас у каждого второго, а среди молодежи — вообще почти у всех. Просто это гражданские носимки. А Варя звонила уже из бункера.

— Привет, родная, — сказал я, вслушиваясь в знакомое сопение. Она всегда так смешно сопит в остеофон, когда ждет связи. Все сопят, но ведь жена — это жена.

— Костик! — сказала Варя. — Привет! Ты как там?

— Порядок, — сказал я, — как вы? Мелочь как?

— Хорошо, — сказала Варя. — Тошка только на сырость жалуется, представляешь?

— Нет там никакой сырости, — сказал я, — скажи, пусть не выдумывает.

Нет там никакой сырости. Там сухо, чисто, всегда постоянная температура и звуковой режим. И сбалансированный рацион, особенно для детей и подростков. Проект «Ковчег» рассчитан на сто двадцать лет комфортной изоляции. Даже связи между отдельными убежищами не предусмотрено: чтобы ранты не смогли перехватить передачу и вычислить местоположение.

Не то чтобы командование полагалось исключительно на секретность проекта. Скорее, на то, что пришельцы не станут тратить ресурсы на уничтожение остатков человечества.

Одним словом, хватались за соломинку.

А хвататься за дубьё было слишком поздно: с начала вторжения прошло почти пять лет…


«Иван Ефремов» наткнулся на них в облаке Оорта, всего через год после старта. «Ефремов» шел к Проксиме Центавра, ближайшей к Солнцу звезде. Первый наш по-настоящему межзвездный аппарат — и сразу такое счастье.

Когда цуповцы анализировали иррегулярности на снимках, сперва решили, что это новый транснептуновый объект. С орбитальных телескопов подобную мелюзгу можно заметить разве что случайно: никто не торопится просеивать космос мелким ситом ради очередной кометы или крошечного астероида. Мусора в облаке Оорта предостаточно.

Однако трасса «Ефремова» проходила в неприятной близости от объекта, и в ЦУПе предпочли не рисковать, выдав команду на маневр уклонения. Полет к Проксиме был рассчитан на восемнадцать лет — потерянный месяц ничего не решал.

Но «астероид» среагировал изменением собственной траектории.

Через двое суток удалось более точно установить и трассу находки, и тот факт, что объектов было три. Сомнений не оставалось: это управляемые аппараты.

Корабли.

Инопланетные корабли. Целый флот.

«Ефремова» стали лихорадочно перепрограммировать — на нем стоял полноценный трави, трайты канала никто не считал. Задействовали все датчики, все прямые и косвенные методы измерения. Удалось даже приблизительно оценить общую массу группы — семь на десять в одиннадцатой.

Очень приблизительно, но все равно до хрена. До хренища. Собственные технические возможности показались землянам ничтожными.

Я тогда был еще аспирантом в Рязанском воздушно-космическом, ни о чем таком и не задумывался. Конечно, запуск «Ефремова» праздновал весь мир, но контакт казался делом далекого будущего — если вообще возможного.

И вдруг такое: не успели шаг за порог ступить — а уже пора знакомиться.

Вот только с нами-то знакомиться никто не торопился.

Цуповцы надеялись установить контакт относительно легко: цивилизация, способная отправлять к звездам такие махины, не может испытывать непреодолимых проблем с организацией надежной связи. Телескоп орбитальной станции «Ломоносов» фиксировал излучение двигателей: корабли развернулись дюзами к Солнцу — они тормозили.

Земля ликовала.

Помню, многих специалистов тогда смутили оценки времени полета. Судя по динамике торможения, флот пришельцев должен был потратить на дорогу более двухсот лет. Даже относительно примитивные ионные ДВТ обеспечивали куда лучшие характеристики разгона. Но Земля ликовала — и не обращала внимания на такие мелочи.

А потом с «Ефремова» пошли данные радиоперехвата…


— Костик, — прозвучало в динамике, — Костыль! Ну ты опять там спишь.

— Нет, родная, — сказал я, — не сплю, конечно. Слушаю.

— Что я сейчас говорила? — потребовала Варя.

— Что скучаешь, — сказал я. — Дождаться не можешь. Ну, как обычно.

— Мерзавец, — сказала Варя потеплевшим голосом. — Хотя, конечно, скучаю. И не могу.

Она помолчала.

— Кости-ик… ну ты когда приедешь?

— Скоро, родная, скоро.

Что я мог ответить? Что не приеду никогда? Что та ночь перед отправкой в убежище была последней?

Кто другой смог бы. А я… Правду Варе знать пока незачем, а врать я не стал. Кто знает, вдруг еще и…

Стоп. Вот надежда мне сейчас ни к чему. Не потому, что она заведомо несбыточная. Просто бывают ситуации, когда от собственных надежд приходится отказаться, потому что если не откажешься ты, то отказаться придется всему остальному человечеству.

Включая Варю и детей…


Мы тогда только-только поженились.

Я молодой был, даже аспирантуру окончить не успел. И вот меня такого никакого срывают с занятий, два дня возят по собеседованиям, домой позвонить не дают — «не беспокойтесь, Константин Алексеевич, все вопросы решены». Переводят в Краснокамск — там у нас филиал головного института. Сейчас уже можно сказать, какая теперь секретность.

Пришлось погоны нацепить, у нас без этого сложно. Хотя специальности я вполне штатской, редкой, до недавнего времени сугубо теоретической: ксенолингвист. Год назад тиснул одну статейку — ваковские публикации набирал для защиты. А оказалось, «заложил фундамент», «предвосхитил» и «обусловил».

Идея простая, как пень. И даже не моя.

Традиционно считалось… хотя нет, неправда. Традиции — это не к нам. Как бы ни была компактна наша дисциплина, даже в ксенолингвистике существует множество школ и направлений. Фактически сколько специалистов — столько и школ; завидуйте, миряне.

И большинство таких школ полагает, что общение с инопланетным разумом следует начинать с чего-то предельно простого. Круг. Квадрат. Теорема Пифагора. Из круга выжать понятия радиуса и пи, из квадрата — возведение в степень, из «пифагоровых штанов» — корень.

Таблица Менделеева. Орбиты. ДНК. Соотнесение символов с понятиями, соотнесение понятий с другими понятиями и их группами. Заполнение тезауруса — постепенно, шаг за шагом, но наверняка.

Отлично работает. Если собеседник заинтересован в диалоге…


— Костыль. Ну ты опять молчишь.

— Варюш, я пойду. Мы тут разгрузку не закончили, да и линию надолго занимать нельзя.

— Костик, — сказала Варя, — мы скучаем. Сильно скучаем. Ты давай там… поскорее. И приезжай.

— Целую, родная, — сказал я. Вместо ответа. — Мелочь тоже поцелуй от меня. Нам тут закончить надо, и все будет нормально.

Рядом переминался с ноги на ногу сержант. Разговор он слышал по своей носимке: так положено. Я снял гарнитуру.

— Товарищ капитан, — сказал сержант, — а когда нас-то эвакуировать начнут, вы не знаете? Извините за прямоту.

Я почесал кончик носа:

— Вы ведь третий эшелон? Сегодня какое?.. Ну вот, через две недели ровно и начнут.

— Они совсем близко, да? — спросил парень тихо и почему-то довольно скорбным тоном. Наверное, демонстрировал сочувствие к гражданским — к тем, кому не хватит места в убежищах.

Впрочем, вполне может быть, что не только демонстрировал, но и в самом деле переживал: до орбиты рантам действительно оставалось всего ничего, и закрыть земное небо нам было уже нечем.

Мы думали, что летим к ним — а они шли к нам.

«Ефремов», беспрерывно передавая базовый набор символов и приветственные сообщения на основных языках Земли, сблизился с флотом пришельцев практически вплотную: на сорок четыре с половиной тысячи километров. После чего был сожжен мазерами.

Но все восемь месяцев, что продолжались маневры сближения, зонд исправно передавал в ЦУП данные радиоперехвата…

Иногда проще начинать со сложного. Потому что простого — нет. И не предвидится.

Ты можешь посылать в созвездие Весов радиосигнал «Мир, Ленин, СССР». Можешь закидывать в небо кремниевые таблички с изображением голых людей и атома водорода. И можешь тратить миллиарды на попытки выявить в космическом шуме осмысленный ответ — но ответа не будет.

Противоположную сторону нисколько не волнуют голые люди, да и с кремнием у нее все в порядке. Противоположную сторону не интересуют Ленин и даже СССР; мир — интересует, но совсем в иных целях.

Противоположная сторона не идет на контакт, потому что не нуждается в контакте. Она не желает перебирать основные состояния атома водорода и высчитывать площадь квадрата. Она не предоставит тебе ни символов для описания простых понятий, ни сведений о том, что эти понятия означают.

Остается одно: брать что дают.

Только вообразите: три черных корабля. Один огромен — свыше девяноста семи процентов общей массы флота. Это грузовик, он несет на себе Врата и набор оборудования.

Два других — ударные. Мазеры, баллистические пушки, генераторы защитного поля.

Экипажи в криосне, всего-то около трех тысяч особей.

И две сотни лет пути. Пилотов и техников размораживают по очереди. Дежурство длится около полутора земных лет, остальное время — сон.

Вообще говоря, продолжительность вахты сама по себе может многое сказать и о биологическом виде, и о цивилизации в целом. Но у наших экзопсихологов и без того хватало пищи для размышлений.

Так или иначе, дежурным было скучно. И они разговаривали друг с другом. По радио. Обыкновенно голосом: речевой аппарату рантов, как и у людей, использует самую доступную среду — воздух. Телепатия, конечно, явление престижное, однако развиться в естественных условиях шансов не имеет. К счастью: «телепатические волны» человечество перехватывать пока не научилось.

Дежурные бодрствовали, скучали, болтали.

А «Ефремов» гнал их болтовню на Землю. Гравиканал — в отличие от радио — работает почти мгновенно. А квантовая модуляция позволяет передавать очень большие пакеты. Точнее, по трави только большие пакеты и можно передавать. Настолько большие, что их, как правило, и забить-то нечем.

Но тут нам повезло снова. Довольно быстро выяснилось, что наряду с переговорами пилотов черные корабли постоянно обмениваются хорошо структурированными потоками данных.

Они реплицировали полетную информацию между бортовыми вычислителями и банками данных. Три корабля, тройное резервирование. И минимальная защита: сигнал слабый, космос — глубокий. «Чего им, собакам, стесняться».

Мы получили рабочие частоты и структуру пакетов данных. А затем самое главное: возможность сравнить пакеты, записанные до обнаружения рантами «Ивана Ефремова» — и перехваченные после:

«Смотри, Василий, что это там, по курсу? Никак объект?»

«Да, Фёдор, определенно объект».

«А что это за объект, Василий?..»

Имена у рантов имелись. Не «Василий» и «Фёдор», конечно. Однако и не наборы символов или цифр, как любят придумывать в книгах и сенсоидах. Вполне себе имена, отражающие некую индивидуальность.

Я угадал даже это.

В статье, которая в одночасье сделала меня экспертом по расшифровке инопланетных переговоров, рассматривался именно такой вариант: избыток лингвистического материала, его высокая структурированность, нежелание противоположной стороны поддерживать беседу.

Семантику чужого языка не обязательно следует отстраивать от «букв» — элементарных, базовых понятий, общих для любой представимой культуры. Иногда имеет смысл начинать обучение с целых «предложений» или даже «абзацев».

Сложное может быть понято в тех случаях, когда невозможно понять простое. Пусть неточно, пусть интуитивно — но хоть как-то. Дальше запускается процесс выявления закономерностей: вот эта последовательность звуков — это понятие «объект»? Или приветствие? Или имя собеседника? Хорошо, примем за рабочую гипотезу, что все-таки «объект»… Стоп, а вот с этого момента такая последовательность не встречается, зато встречается другая, причем в очень похожем контексте…

А что это у них за сообщение прошло за минуту до смены последовательности — никак опознали? Значит, опознанный «объект» превращается в «аппарат»? Или «артефакт»? Или сразу «противник»?.. А давайте-ка выделим на записи фрагмент, где «объект» и условный «противник» звучат вместе. Это будет означать что-то вроде «объект — это противник» или «объект опознан так-то»?.. Ну что, товарищи: схема «субъект-предикат» у нас понемногу вырисовывается…

Идея, повторюсь, не моя. Беклемишев, Городовников, Андрей Андреевич Лось — они работали раньше, они работали умнее. Зато я предложил структуру гипотетического языка, которая гораздо точнее ложилась на реальные данные перехвата.

Потому что я не такой умный, как Беклемишев, Городовников и Андрей Андреевич Лось. Они описывали ксенолингвы, исходя из предположения о высокой культуре их носителей — по себе судили. А я просто добивал список публикаций для защиты. И получилось, что замаянный дурью аспирант куда глубже понял психологию замаянных скукой дежурных флота вторжения…

— Не, товарищ капитан. Совсем не скучаем. Без внешних носимок даже проще как-то, не знаю. Сенсы же есть, читалки. Мы же понимаем. И спорт еще. Купаться ходим почти каждый вечер.

— Ё… — протянул я. — В такую льдынь — купаться?..

— Ага, — сказал сержант, — то есть так точно, виноват.

— Ничего. Я сам из «пиджаков».

— Ничего себе. И уже капитан?

— Я давно в проекте, — сказал я, — почти с самого начала.

С самого начала мы не могли поверить в корректность результатов расшифровки. Я сам не верил, что уж про командование говорить.

Многозначность — свойство любого естественного языка. Мы в обычных-то, повседневных разговорах друг друга понять не всегда умеем — а тут инопланетная культура. Как убедиться, что мы расшифровали ее термины правильно? Вдруг то, что мы прочитали как «флот вторжения», на самом деле означает «гуманитарная миссия добра, любви и одуванчиков»?

Однако в таких случаях на помощь приходит замечательная штука: предсказательная сила. Она означает, что теория позволяет делать выводы о явлениях, которые на момент создания теории оставались еще неизвестными.

Мне стали задавать вопросы на языке рантов — просто фрагменты из перехваченной болтовни.

Я формулировал ответы. Согласно собственному пониманию.

Примерно через месяц подтвердилось, что с пониманием у меня все хорошо, даже слишком: мои ответы — после обратного перевода — надежно коррелировали с аутентичными.

Так, опираясь на «бытовой» тезаурус, мы перешли к анализу и синтезу более сложных высказываний. Ошибались, уточняли, снова ошибались, ошибались опять — и, разумеется, продолжали работать. Мы узнали, как ранты друг друга приветствуют и как прощаются; записали смех и ругательства; выяснили, что звуковая последовательность «флот вторжения» на самом деле означает «флот-есть-плацдарм».

Постепенно ошибок становилось все меньше: предсказательная сила росла — гипотеза превращалась в теорию.

Конечно, никакой естественный язык, даже свой родной, невозможно «расшифровать» полностью. У нормального, психически здорового человека процесс познания занимает всю жизнь. Точно так же и наша группа на протяжении последних пяти лет уточняла лексику и семантику языка рантов.

Кстати, «рант» — это самоназвание их расы. С патриотизмом у ребят полный ажур: популярное обращение в дружеской беседе — «ты-есть-я-суть-рант-утверждение». Самое страшное оскорбление — «ты-есть-рант-отрицание».

Они вообще во многом похожи на нас. Даже диапазон голосов совпадает: примерно между 80 и 1100 герц. Очень странно было слышать, как пилоты кораблей поют на два голоса, по радио. Для песен у них особый диалект, без постоянных утверждений-отрицаний в конце высказываний. Судя по всему, официальная развлекательная культура у пришельцев отсутствовала; дружеские попевки оставались уделом фольклора.

Одна из их песен — в обработке хора имени Растеряева — даже стала хитом на Земле. Мы вполне могли бы подружиться.

Жаль, что им не нужны были друзья…

Мы пытались вступить в переговоры.

«Ефремова» к тому времени давно сожгли, но рядом — по космическим меркам, конечно, — болтались две из двенадцати автономных станций исследования облака Оорта: зонд к Проксиме отправляли не наугад, тропинку натоптали.

Передача по гравиканалу — почти мгновенна; затем радиосигнал четыре с половиной часа добирается до черных кораблей.

«Ты-есть-я-суть-разум-утверждение-утверждение!..»

Дежурные побежали будить своих командиров.

Фактор неожиданности мы утратили.

Идиоты. Будь у нас тогда хоть капля мозгов, мы немедленно ввели бы по всей планете режим радиомолчания — настолько, насколько это вообще возможно. Мы бы заткнулись, закусили удила и клепали оружие. До прямого столкновения оставались годы.

Мы знали, что приближающийся флот намерен уничтожить Землю. Мы просто не могли в это поверить, поверить в достаточной степени, чтобы отбросить все не важное и сосредоточиться на абсолютно необходимом.

Вместо этого мы пытались договориться.

Идиоты. Единственная гарантия успешных переговоров — сделать их более нужными собеседнику, чем тебе. Да и то про гарантию — совсем не факт.

Но с пришельцами оказалось не о чем договариваться и невозможно торговаться. Мы посылали пакет за пакетом — они высокомерно молчали. Исследовательские станции перехватывали внутренние переговоры рантов, и материалы перехвата позволяли делать выводы о происходящем на кораблях.

Ничего особенного там не происходило. Командиры поужинали и легли спать дальше. Дежурные продолжали петь трио.

Мы транслировали им Чайковского, «Песняров» и приветственные речи политиков. Судя по всему, в какой-то момент им просто надоело: ранты ответили. Прямо так: в пространство, не направленным лучом — просто слегка увеличили мощность передатчика. Они знали, что мы перехватываем радиообмен.

Ранты довольно равнодушно сообщили, что человечество будет уничтожено полностью.

Им не нужны наши культурные достижения. Они не заинтересованы в сотрудничестве. Им даже не требуются рабы. Или пища.

Им нужна только планета.

Да, земные атмосферу, почву, океаны придется преобразовать. Но в целом Земля — великолепная добыча. Очень похожа на «мир-есть-рант-утверждение».

Ждите. Скоро прилетим…

— Как же они тогда летают, товарищ капитан? Без ДВТ?..

— Вот так и летают. Половина пути разгон, половина — торможение. Инерциально. А с их движками мы так и не разобрались, но однозначно не химия.

— Ну как же, — блеснул эрудицией сержант, — либо химия, либо ионные, высокой тяги.

Да. Увлечение астрономией и смежными дисциплинами в последние годы буквально зашкаливает. Человечество почти полвека истратило на виртуальную мишуру, а как приперло — сразу все заделались знатоками ДВТ. И «химии».

С носимками от «Умника» все Ломоносовы. В «Мире богатырей» — каждый первый Илья Муромец. А потом приходит реальность. Прилетает, точнее.

Флот завоевания плацдарма. С установкой портала, которую ранты собираются развернуть поближе к Солнцу — для работы «Врат» требуется энергия целой звезды. И двумя боевыми кораблями — чтобы погасить недовольство аборигенов.

Простая, по-своему очевидная схема: цивилизация рантов не сумела изобрести двигателей быстрее обыкновенных реактивных. Или не очень обыкновенных — судя по экономичности процессов разгона и торможения. Вместо ДВТ ранты освоили технологию мгновенного перемещения в пространстве — те самые Врата.

Двести лет пути от Проксимы Центавра — зато потом обе звезды оказываются на расстоянии всего одного шага голого гуманоида.

Голого, да. Мы знали, что через портал может пройти лишь биологический объект. Военные корабли давят сопротивление; грузовик разворачивает Врата; в открытую дверь ломятся толпы обнаженных, горящих пионерским энтузиазмом колонистов. И, вероятно, какой-нибудь колонистский скот: должны же они на первых порах чем-то питаться, а разумных вегетарианцев, как известно, не бывает.

И примутся толпы голых рантов строить на Земле свой собственный рай. Первоначальный запас инструментов — оружия, станков, да пусть хоть одежды — доставил все тот же грузовой корабль. Остальную материальную составляющую цивилизации колонисты построят на месте, благо, вторсырья навалом: сожженные земные города, разбитые машины, брошенные заводы… Оптимистичненький такой постапокалипсис…

Нельзя сказать, что паника началась сразу. Паника подобных масштабов — как поезд: обладает немалой инерцией, сразу ее не разгонишь. Это не давка в лондонском универмаге на распродаже уцененных белорусских «М-Электроник».

Сперва на смену восторгам от контакта пришло понимание враждебности рантов. Затем — окончательности этой враждебности.

Все было: и бунты, и религиозные секты, и попытки богачей сбежать на Марс… и массовые самоубийства, да. И самоотверженный труд миллиардов людей — мы пытались успеть выстроить оборону.

Что поделать: мы не успели. Мы не могли успеть, потому что успеть мы могли только общими усилиями всей Земли, но капитализм высосал Землю еще до моего рождения, растратил ее на «гейпады» — так, кажется, называлось это блестючее барахло?.. — на табуны личных мобилей, на бесплодные сенсоидные развлекушки, на сверкающие витрины универмагов. Витрины обязаны сверкать как можно ярче, чтобы люди слепли — ведь зрячий человек при капитализме жить не захочет.

Кроме тех двадцати семейств, которым принадлежало восемьдесят процентов мировых богатств. Что поделать: СССР занимал всего одну пятую земного шара, да ведь теперь нам пришлось тратить силы еще и на наведение порядка в других странах. Возможно, это было ошибкой. Возможно, следовало сосредоточиться на собственных задачах, как предлагали Трифонов и Кутейко.

Так или иначе, ресурсов нам не хватило.

Если бы не «потерянное столетие», мы успели бы дотянуться до пояса астероидов, построить новые автоматические заводы, развесить на транс-Юпитере сотню-другую эсминцев со стержнями — каждый такой кораблик стоит совсем не дорого, примерно как яхта какого-нибудь охреневшего от безнаказанности миллнардерчика.

Всего три подобных эсминца сумели уничтожить один из черных кораблей.

Это стало нашим последним успехом в войне. Остальные два эсминца ранты сожгли прежде, чем те успели выйти на траекторию выброса стержней. Опыта боевого маневрирования у нас не было, достаточно миниатюрных противомазерных щитов не было тоже.

Щиты имелись на корабле-матке — космическом авианосце, гордости гагаринцев. Бой в поясе Квон продолжался почти полторы недели. Вся Земля с воплями восторга смотрела сенсоидную реконструкцию. Огромная махина грузовика рантов, рядом их уцелевший боевой корабль и в тысячах километров — наш авианосец, еще меньше размерами, зато куда маневренней. Точки истребителей, «вспышки» мазеров, цифры, стрелки, мигающие символы. Конечно, сенсы крутили с ускорением. Выглядело очень красиво, внушало надежду. Обывателям нравилось.

Вояки ходили хмурые.

Нет, мы сумели «поцарапать» грузовик. Но и только: ударный корабль прикрывал его слишком надежно. Вот если бы нам удалось поднять в космос хотя бы еще один корабль-матку…

Единственное крупное внеземное поселение людей, Марсоград, ранты уничтожили пару месяцев назад — так мы узнали, что у них есть и ядерное оружие. Хотя уже года три как стало ясно, что основным инструментом стерилизации Земли станут мазерные удары с орбиты. Вряд ли флот завоевания плацдарма рискнет устроить радиационное заражение планеты — голые колонисты такое расточительство не одобрят…


— А сколько всего убежищ, товарищ капитан?

— Несколько сотен, — ответил я «на автомате». Именно так меня учили врать на инструктажах.

— Тю… — протянул сержант. — И все по пятьсот тыщ? И когда успели-то…

— Не все, — сказал я. — Многие маленькие совсем, тысяч на двадцать человек. Потом еще подводные есть, ну, «пузыри».

— А, ну да, — обрадовался сержант. — Они же весь океан вскипятить не смогут, тепловая инерция слишком большая.

«Ты еще объемную теплоемкость вспомни», — подумал я, одобрительно кивая.

Все, буквально все стали учеными. Неужели только вот так: мазер к башке — тогда человечеству физика интересна? А без мазера — ну ни в какую. Да я и сам: вроде лингвист, гуманитарий, а ведь в основе «заложил фундамент», «предвосхитил» и «обусловил» — тот простой факт, что сперва отучился два курса на мехмате.

Сам не знаю, зачем перевелся. Помню, как отец бесился — ух!.. Он у меня как раз д.ф.-м.н., профессор. Еще со «Второй Лузитании» начинал. Потом смирился. Вернее, сперва решил доказать, что лингвистика не наука, засел за учебники. И сам увлекся.

Помню, поднимается ко мне на чердак — я на чердаке тогда готовился, — приносит книги: «Проблемы структурно-вероятностного анализа языков» и «Статистико-комбинаторное моделирование языков», обе Николая Дмитриевича Андреева.

Сел рядом, отдышался; он тогда уже начинал болеть.

«Вот, — говорит, — вот это — лингвистика. А остальное ничего не читай».

Не всерьез, конечно, сказал. Просто всегда он был экстремистом, во всем.

Эх, батя… вот он бы сейчас запросто искупался. Байкал любил.

Кстати, как раз Байкал ранты вскипятят. Когда обнаружат ложный бункер. Вот этот самый, где мы с сержантом со скуки заговаривали друг другу зубы. Погибнут четыреста шестьдесят тысяч человек. Но они все равно погибнут, вне зависимости от того, скажет ли командование им правду.

А здесь — в ложном, подставном убежище — их гибель хотя бы окажется быстрой, не такой болезненной — и не совсем напрасной.

Ну и моя тоже. Надеюсь…


Эту войну мы проиграли. Оставалось сделать так, чтобы и рантам не удалось ее выиграть.

Нанести хоть какой-то урон их кораблям нам уже было нечем. Врата опустятся на поверхность планеты, развернутся, протянут энергетические щупальца к Солнцу. Через портал шагнут первые колонисты…

А вот колонистам мы нанести урон могли.

Они хотели Землю? Они ее не получат.

Я обалдел, когда узнал дату начала строительства. Объект «Глубина» начали закладывать спустя полтора месяца после встречи «Ефремова» с черными кораблями.

Как? Как товарищ генерал-полковник Балабанов за пять лет мог предвидеть, чем закончится столкновение? Или такой вариант — всепланетного суицида — был предусмотрен давным-давно, еще до «потерянного столетия»?

Радий-кобальт-радоновые бомбы. «Изделие РКР».

Двести сорок «Изделий», равномерно расположенных над материками и океанами планеты.

Радиоактивная пыль осядет через три года.

Через пятнадцать лет на поверхность можно будет выйти в экзоскафе; через пятьдесят — в легком скафандре.

Через семьдесят воздух станет пригоден для дыхания через респиратор.

Семьдесят лет. Вполне вероятно, кто-то из уходящих сейчас в бункер сумеет дожить. Отбирали лучших: самых здоровых, самых умных, самых дисциплинированных. Образованных, трудолюбивых, обязательно семейных.

Конечно, в число избранных включили и меня.

Конечно, я не собирался доживать в бункере, зная, что все вокруг знают, что я знал. Пусть Тоха с Алёной растут в вере, что их отец был героем. А Варя… она справится. Все счастливые семьи счастливы одинаково: жена растит детей — муж взрывает планету.

Впрочем, в группу обслуживания «Изделий» я как раз не вошел. Моя задача — обеспечение ложных целей. Фальшивое убежище на северном берегу Байкала, настоящее — на южном. Или под берегом, этого мне знать не обязательно. Главное, чтобы гибель ложного бункера послужила «дымовой завесой» для бункера настоящего.

Популяция homo sapiens sapiens должна сохраниться. Пусть в виде жалких нескольких миллионов, рассеянных по самым глухим местам планеты. Пусть ценой жизни всех остальных, миллиардов. Пусть начинать возрождение придется в радиоактивной пустыне, «с топора да головешки».

Главное, что эксперты однозначно утверждали: следующий «флот-есть-плацдарм» доберется до Земли не раньше, чем через двести лет. А за двести лет можно успеть многое, очень многое. Восстановить популяцию — пусть за счет клонов, клоны тоже люди, — хотя бы до четверти миллиарда. Дезактивировать как можно больше территории. Вернуть в строй законсервированные и надежно укрытые заводы и фабрики. Отстроить базы на Луне, Марсе и в поясе Квон. Доработать ионные ДВТ: следующий флот мы должны встретить совсем иначе.

Выжить, восстановить силы, нанести ответный удар.

Решающего технологического преимущества ранты над нами не имеют. А человечество способно на подлинные чудеса — когда не растрачивает себя на бесполезную мишуру.

Но чтобы сделать это возможным, необходимо убедиться, что колонисты рантов не сумеют зацепиться за нашу планету…


Остатки нашей орбитальной группировки были сметены за два дня. Когда ранты убедились, что их единственный ударный корабль полностью контролирует околоземное пространство, они приступили к методичной стерилизации планеты. Как и ожидалось: мазерными ударами.

Одновременно с лунной орбиты подтягивался грузовик. Медленно, осторожно, опасаясь быть разорванным гравитацией.

Всех в Бункере-1 очень интересовало, как же ранты справятся с задачей входа в атмосферу. Но грузовик остался на высокой орбите. А боевой корабль нанес удар по одному из мест расположения «Изделий». Очевидно, они засекли энергетику бомбовой установки.

Дальнейшее промедление становилось бессмысленным.

— Ну что… — сказал маршал Балабанов, бездумно шкрябая правой рукой по карману. От астмы его вылечили поздно, и привычка в моменты волнения искать баллончик так и осталась навсегда. — Ну что… вот и все.

Я маршала плохо знал. Но по лицам остальных офицеров понимал, что и они старика таким подавленным видели не часто.

— Двенадцать минут до завершения эволюций, — негромко подсказал кто-то из наблюдателей.

Как они читают свои схемы… ползают какие-то гусенички по сенсу, мешанина и бардак. Двенадцать минут, двести сорок РКР, перемножаем… стоп, не двести сорок: им достаточно зачистить только часть «Изделий»… стоп, бомбы расставлены с запасом, чтоб перекрывать зоны заражения… стоп…

— Товарищ маршал военно-космических сил, — услышал я собственный голос, — разрешите, я нажму?

Балабанов на меня даже не посмотрел.

— «Нажму»… Не сидится тебе ровно, капитан?

— Все решено ведь, товарищ маршал, — сказал я с привычным гражданским упрямством. — Раньше сядем…

— «Нажму!..» — повторил Балабанов с каким-то, по-моему, даже облегчением: я дал ему повод выпустить хоть часть напряжения. — Сенсов насмотрелся? Нет здесь «красных кнопок». Вон, видишь…

— Одиннадцать минут до завершения эволюций, — донеслось от пульта.

— Никифоров! — сказал маршал, хватаясь за грудину. — Питание на стол!

— Есть питание на стол!

Балабанов скрюченными пальцами дернул ворот кителя. За тускло блеснувшую двойную цепочку вытянул пластину ключа. Подкинул на ладони, поднес к глазам, долго смотрел на маркировку.

— Десять минут!

Маршал наконец поднял взгляд и на меня.

— «Нажму», — сказал он, кривя бледные губы. — Вот и все…

Конечно, я знал, что РКР особых сейсмических эффектов не дают. Их смысл не в физическом разрушении, а в уничтожении экосферы. И все же деликатность, почти незаметность пришедшего апокалипсиса меня просто потрясла.

«Изделия» последовательно подрывались в течение полутора суток, по четко рассчитанному графику. Мы фиксировали сейсмоудары, но слабые. Зато, думаю, рантам с орбиты открылось удивительное зрелище: самоубийство целой планеты.

А мы сидели в Бункере-1, под землей, ожидали восстановления связи с Объектом-О и притворялись, будто анализируем записываемые данные о состоянии дел на поверхности.

Хотя нет, вру: не притворялись. Не тот народ подобрался. Никто не пил, не предавался разврату — впрочем, развратничать в чисто мужском коллективе было бы затруднительно, — и даже не впадал в грех уныния. Настоящие советские люди подобрались: тоску глушили работой.

Я тоже старался; получалось так себе. И работы для ксенолингвиста сейчас было маловато, и вообще — я же гнилая интеллигенция, мне положено впадать в мерехлюндию.

По-моему, здешние вояки не очень-то и поняли, насколько окончательную точку мы поставили в истории человечества. Запятую? Ну, пусть запятую. Подобные запятые от точек семантически не особо отличишь.

Я свое черное дело делал ради Вари и детей. А остальные… наверное, тоже. В каком-то смысле. Все знали, что у командования припрятаны еще козыри — возможно, баллистическая ракета для удара по Вратам? Ну-ну, только я в отличие от вояк не слишком задумывался о драке после драки. Наш бункер все равно скоро сожгут с орбиты.

Ранты наверняка сейчас в бешенстве — как же, упустили такой приз. Вот эта мысль служила источником неподдельной радости всех на командном пункте.

А затем, когда ионизирующие эффекты ослабли и мы снова начали слушать эфир, выяснилось вот что.

Во-первых, Объекта-0 больше не существовало: лодка Генерального затонула, успев выбросить сигнальный буй. Наш бункер стал главным командным центром на планете.

Во-вторых, ранты вели передачу. Прямым текстом. На наших частотах…

— «Чужой-есть-я-суть-рант-утверждение».

— «Тепло приветствуем», — перевел я. — Приветствуют. Тепло.

— Кого? — спросил Балабанов.

— Нас, — хрипло сказал я, — нас они приветствуют. Тепло.

— Насколько тепло?

— Называют братьями.

Кто-то из молодых офицеров, что собрались сейчас в пультовой, присвистнул.

— Дальше, — потребовал маршал.

Я сморгнул паузу и продолжил перевод:

«Братья земляне! Спасибо, спасибо, спасибо!

Теперь мы видим, что столкновения первого периода были не войной, но ошибкой. Теперь мы видим, сколь разумны, самоотверженны и чисты помыслами земляне.

Мы знаем, что ваш биологический вид не способен жить в условиях повышенной радиации. Вы знаете, что наш вид не способен жить без радиации.

Мы собирались истратить свои запасы радиоактивных материалов на преобразование среды планеты Земля в комфортное для нас состояние. Но теперь вы сами выполнили такое преобразование. Теперь первые наши добровольцы, прошедшие Вратами, останутся живы и смогут приступить к колонизации вашего мира немедленно. Вторая волна придет в уже пригодный для жизни мир.

Братья земляне! Спасибо, спасибо, спасибо!

Мы ждали наказания за утраченный в бою корабль. Теперь нас ждет награда за полученную в дар планету.

Спасибо за благородное коллективное самоубийство. Спасибо за то, что добровольно освободили свою планету для высшей расы.

В знак благодарности мы не станем уничтожать ваши подземные убежища и позволим укрывшимся в них особям умереть естественной смертью.

До сих пор наша космическая экспансия не сталкивалась со столь благородной и разумной расой, как вы.

Братья земляне! Спасибо, спасибо, спасибо!

Спасибо и прощайте…»

— Перевод точен? — спросил Балабанов.

— Семантически. Смысл передан верно, а отдельные термины…

— Еще что-нибудь?

— То же самое, товарищ маршал, по кругу.

— И больше ничего?

— Да. Так точно, больше ничего.

Балабанов грузно откинулся в кресле. Пошкрябал карман.

Офицеры молчали; я молчал тоже.

Я думал о Варе и детях: двери убежищ герметизировались автоматически, одновременно с запуском последовательности подрывов…

— Вот теперь — все, — сказал маршал.

## Василий Орехов. МЕРТВЫЕ

— Мертвые, понимаешь? Совсем сухие, пыль сыплется. Икебана называются. А с виду прямо как настоящие живые цветы.

— Все равно не понимаю.

— Вот же ты тупой, салага!

Как обычно, по дороге на операцию Серафим крепко зацепился языками с молодым. Молодой пришел в команду на прошлой неделе вместо Паши Осадчего, которого мертвяки ухитрились завалить во время ликвидации крупного гнезда под Егорьевском. Хороший человек был Паша, светлая память. Пусть ему спокойно лежится. Главное, что не зомби, а остальное для военного человека, по большому счету, не так уж важно.

А вот что за фрукт молодой, пока оставалось не вполне понятным. То есть энтузиазма у него было хоть отбавляй, как у всех новичков, да и какой-никакой боевой опыт уже имелся, и на пару выездов он успел бодро прокатиться с пацанами, проявив там себя вполне зачетно. Но вот эти его глупые вопросики, постоянно озвучиваемые в коллективе в полный голос, немного тревожили командира. Что значит — каким образом мертвые внешне никак неотличимы от живых? Вот таким вот образом и неотличимы, родной. Как братья Вентура. А ты хотел, щегол, чтобы они все время адски рычали на публику и периодически жрали друг друга?..

Нет. Так просто ничего в мире не бывает. Просто только устройство «Калашникова». Прошли те легендарные времена, когда мертвяка от живого можно было четко отличить по нетвердой походке и расфокусированному взгляду. Простая эпоха голливудского кино с очевидными врагами давно позади, ребята.

До Эпидемии тема зомби была в кино куда как популярной, это да. Акул сам охотно смотрел тогда подобную дрянь, постоянно качал с торрентов. Даже папочку себе завел под это дело — «Undead» обозначил, помнится, эстет хренов. Хорошие там режиссеры были, в той папочке, талантливые, мерзавцы, — Фульчи, Балагеро, Бьянки, Родригес, Ромеро, О’Бэннон… А после того, как началась Эпидемия, отправил эту папочку в корзину, даже не раскрыв напоследок. Все, что снимали про восставших мертвецов в том, навсегда уже ушедшем мире, оказалось полной лажей и враньем. Пшеном разваренным. Сюда бы тех уважаемых кинематографистов, в этот самый микроавтобус с санитарной спецкомандой, выдвигающейся на ликвидацию мертвячьего гнезда, пусть бы хоть раз в жизни поснимали на натуре…

У Родригеса, впрочем, шанс поснимать еще есть. Вовремя спасли. А вот агрессивный мертвяк Балагеро таки схлопотал свою пулю в голову, передавали как-то в новостях. Дикие, кровавые, но уже такие привычные новости первой половины XXI века. Почти родные.

Неугомонный Серафим тем временем не унимался:

— А чтой-то у тебя вроде как озноб, земляк? Пот не прошибает с непривычки? А может, тебе температурку смерить, а?..

— Нет никакого озноба у меня! — Парень зло рванул штурмовой шлем с головы, подставил лоб, яростно боднув пространство между собой и замкомвзвода. — На, пощупай! Нет у меня никакой температуры! Понял, ты?!

— Башку надень, — безразлично сказал Акул. — А ты, Серафим, угомонись, хватит подкалывать молодого. Тут тебе не «Промол чат». Не помнишь, как сам в команду вливался?

— А вот так вот как раз и вливался, батько, — с песнями и плясками народов мира! — внезапно озлился на ровном месте Серафим. — И ты же сам меня, командир, и подкалывал жестоко! Забыл?!

— Давно было, — вяло отозвался Акул. — Дурак был.

И хоть замкомвзвода так и не понял, к кому из них относится эта ремарка, все же предпочел заткнуться, сочтя инцидент исчерпанным.

Никакой он, конечно, был не Серафим. Ни разу в жизни не попадался Акулу человек с таким старорежимным деревенским именем. Просто однажды его помощник покидал поле битвы, собрав и закинув за спину все обнаруженное в схроне автоматическое оружие, чтобы мертвякам не досталось. И командир, увидев, как у него из-за плеч и бедер торчат во все стороны приклады, одобрительно буркнул: «Ну, ты… шестикрылый…»

Ах, ну да: и еще фамилия у него, конечно, была Серафимович. Это тоже важно. В мужских коллективах фантазия обычно пробуксовывает в направлении кличек, тупо переиначивают фамилии. В лучшем случае назовут Бычкова Рыбкой, потому что рыбка бычок. Или Тореро. Или Окурком, на худой конец…

Акул — это было редкостное исключение из правил. Такую кличку Серега Тихонов придумал себе сам, еще в школе, с детства завороженный свирепой грацией хладнокровных подводных убийц. Потом-то он, конечно, узнал из канала «Дискавери», что акулы — вовсе не величественные, коварные и умные хищники, как в фильмах «Челюсти-2» или «Глубокое синее море», а всего лишь примитивные и вечно голодные рыбины с интеллектом селедки, руководствующиеся самыми простыми инстинктами насчет пожрать и жадно глотающие любую дрянь, какая только пролезает в глотку, — от автомобильных номеров до пожарных топоров. Однако кличка уже прилипла намертво и потом путешествовала за Серегой всю жизнь — через милицейский колледж, армию и ментовку…

— Слышь, Рыбка, — переключился Серафим на новую жертву — более уравновешенную и оттого не склонную особо к конфликтам, — а это правда, что ты за мертвяками окурки собираешь, а? Проснись, Тореро! Что за сонное царство? Самочувствие как? Лобик не теплый случайно?..

Насчет температуры — это он гнал мелкое гонево, конечно. Мелко крошил булку, что называется. Перед выездом врач на базе в обязательном порядке мерил у каждого члена спецкоманды температуру и тщательно выслушивал всех через стетоскоп. Никому не улыбалось в самый разгар схватки доверить защищать собственную спину поганому мертвяку, замаскировавшемуся под живого. А такие случаи уже бывали, мать его, бывали…

— Шестикрылый, засохни уже, — нехотя проговорил Акул. — Чего ты докопался-то ко всем со своей долбаной температурой?

— А ты что, не слышал, командир? Вчера же майора спецназа вычистили в Реутове! — округлил глаза Серафимович. — Мертвее мертвого был, собака, а маскировался аж три месяца! Всех обвел вокруг пальца. Даже температуру искусно симулировал нормальную, представляешь?! Незаметно постукивал по кончику градусника, чтобы сбить прибор с толку! А потом ему поставили электронный термометр, который так просто не обманешь, — ну, он и спалился…

— Да слышал, слышал, — проговорил командир, закрывая глаза. Вот же банный лист.

— И чего с ним сделали? — спросил молодой, стараясь не проявлять излишней заинтересованности.

— Чего сделали-то? Поблагодарили за безукоризненную службу да отпустили, — пожал плечами Серафим. — А ты сам как думаешь, щегол, что с ним могли сделать?! Зачистили, разумеется! Прямо между глаз. Такое, брат, не прощают — даже майору спецназа.

— Зверство… — тихо проговорил молодой.

— Чи-и-и-иво-о-о-о-о?! — не поверил своим ушам Серафимович.

— Зверство! — твердо повторил парень. — Между глаз-то! Его ведь еще можно было спасти. Все равно уже никуда не делся бы…

— Знаешь, — задумчиво вмешался в разговор Акул, поняв, что теперь самое время для небольшого воспитательного момента, — есть некие правила игры, которые никак нельзя нарушать. Вот смотри: мы ловим, твари огрызаются. Все честно. Таких несчастных очень даже можно спасти, если попадутся. Но когда зомби пытается пробраться в наши ряды, чтобы вредить изнутри… — Он качнул головой. — Во Вторую мировую американцы, у которых к немцам не было особых кровных счетов, как у русских, охотно брали нацистов в плен и относились к ним вполне по-человечески. Но когда им в руки попадали гитлеровцы, переодетые в американскую, советскую или британскую форму, врага тут же расстреливали прямо на месте, безо всякого суда и следствия. Потому что чужая форма на враге означала, что тот готовился к каким-то чудовищным подлостям и диверсиям, выдавая себя за своего. Чтобы не уничтожать под корень всех подряд, убивали только тех, кто наглядно продемонстрировал свою готовность к неконвенционным методам ведения войны. Понимаешь? И у нас все также. Есть серьезная вероятность, что мертвяки, маскирующиеся под живых, лечению не поддаются. То есть излечить их тела можно, а вот мозги навсегда остаются пыльными и мертвыми, способными только на коварство и лютую злобу. Им все равно никогда уже не стать людьми. Растворившись в нашем обществе, они становятся еще опаснее, чем в своих лесных схронах. Потому что теперь врага не видно, он — среди нас…

— Суслика видишь? А он есть! — перебил командира Серафим. — Вот так едешь с тобой на задание, паря, а ты — гля, мертвяк замаскированный! Поручишь тебе прикрывать позицию, а ты возьмешь, да и всадишь пулю в затылок товарищу…

— Да пошел ты! — вскинулся молодой.

— Все, Шестикрылый, подвязывай! — повысил голос командир. — Сейчас уже честно огребешь со всей дури прикладом по башке. Я два раза не предупреждаю, ты знаешь. Следующий раз — контрольный прикладом в голову.

— Ты моей головы не тронь! — надулся Серафимович. — Нашел тоже, чем шутить! Какой же ты, командир, грубый и неженственный у меня!.. — Он демонстративно отвернулся к окошку. Впрочем, окошко было забрано плотными металлическими жалюзи, так что Акул не сомневался, что по дороге на объект Серафим со скуки еще найдет, к кому прицепиться.

Тихонов беззвучно вздохнул. С замкомвзводом надо будет серьезно побеседовать сегодня же, совсем сорвался с цепи. Но уже позже, на базе, после окончания операции. Ни к чему прямо сейчас дополнительно взвинчивать градус напряженности в коллективе. Не нужно это. Народ и так весь на нервах. Откуда эти новые мертвячьи базы каждый день?!

— Ладно, — нехотя проговорил он. — Крайний инструктаж.

Члены спецкоманды опустили забрала шлемов.

— Спутниковая карта, — произнес Акул.

Послушный голосовому интерфейсу процессор выдал на внутреннюю поверхность забрала командира подробную карту местности. Такая же картинка сейчас транслировалась и на шлемы других бойцов. Зацепив взглядом синий квадратик в углу экрана, командир потаскал его взад-вперед, путешествуя по карте, затем масштабировал заинтересовавший его участок, затем еще и еще раз, добившись того, чтобы в тени от куста, лежавшей на подтаявшем снегу, стали различимы отдельные ветви.

Работает, стало быть. Фотки окрестностей в реальном времени подгружены, так что можно не опасаться, что комп внезапно выдаст, как тогда в Подольске: «Извините, идет обновление карты». Вот же был попадос, однако.

— Оружие проверять не будем, — сказал Акул, — оружие надо проверять на базе. Кто не следит за своим оружием, тот сам себе злобный баклан, и его уже не спасет никакой контроль. Бакланов у меня в подразделении до сих пор не было, так что я просто на всякий случай. Теперь следующее. В оперативной сводке об этом обычно не пишут, но я хочу, чтобы вы знали. Это важно, мужики. — Он нервно сглотнул. — Поступила инфа, что среди зомби — дети и женщины. Поэтому помните: только не в башку! Ни в коем случае не в башку!.. Хотя бы детей щадите, у них прекрасные шансы вылечиться. Остальных — ну, тут уж как получится…

— Надежная инфа? — обеспокоился Серафимович, откинув забрало.

— Сто сорок шесть процентов, — отрезал командир.

— Ясно, — тут же сдал назад замкомвзвода.

Ехали еще минут двадцать, но Серафим вопреки опасениям Акула и собственному поведению в начале поездки вдруг замкнулся в себе, перестал приставать к коллегам и вообще стал вести себя паинькой. Коллеги в общем-то давно уже привыкли к закидонам замка, но молодой реагировал на них довольно болезненно, и это командиру совсем не нравилось.

Наконец бронированный микроавтобус остановился, задние двери распахнулись, и спецназ посыпался наружу, будто горох из порванного мешка.

Снаружи было пасмурно, сыро и холодно. Начало марта, фигли хотели. Вокруг широко раскинулась унылая панорама полуразложившейся за зиму природы, оскорбляющая тонкое эстетическое чувство капитана Тихонова: голые, набухшие избыточной оттепельной влагой черные кусты, кривые деревья без листьев, скукожившийся грязный снег с вытаявшим там и тут омерзительным волглым мусором… Приличные люди в таких бесчеловечных условиях обитать не должны вообще, это противно человеческому естеству. У зомби особого выбора нет. Мертвяки с трудом пережили зиму, у них голод, авитаминоз и обострившиеся хронические болячки. Особо сопротивляться не должны. Врачей и медикаментов у них нет — да они им особо и не помогли бы, мертвякам-то, говна стакан. После начала Эпидемии медицина неизбежно шагнула далеко вперед, равно как и другие достойные области научной деятельности, однако зомби, сами вычеркнувшие себя из человеческого общества, естественно, не имели свободного доступа к ее чудесам.

Рассредоточиваясь по территории, зорко высматривая сигнальные растяжки и замаскированные мины на подступах к объекту, спецназовцы снова опустили забрала звуконепроницаемых шлемов. Теперь сами они через специальные чувствительные микрофоны, встроенные в броню, слышали все, что происходит снаружи, но их переговоры можно было услышать, лишь настроившись на особую радиочастоту спецотряда. Разумеется, такой аппаратуры у диких зомбарей быть не могло. Теперь каждый из бойцов являл собой зловещую безмолвную фигуру без лица, вершащую высшее правосудие.

С одной стороны — оно удобно, конечно. Можно трепаться на операции в полный голос, совещаться с командиром, материться, издавать боевые кличи и петь патриотические песни. А с другой стороны, Тихонов пришел в спецназ еще тогда, когда ребята во время операции старались не издавать лишних звуков, чтобы не нарушить режима маскировки. Технический прогресс-то после начала Эпидемии тоже попер вперед семимильными шагами — и, честно говоря, порой Акул тосковал о тех суровых, но простых и понятных временах, когда во время боя каждый шпендрик держал язык за зубами, а между собой бойцы общались исключительно жестами.

Объект располагался полукилометром западнее места высадки. Спецназ сбросили в низине; отсюда мертвяки никак не могли зафиксировать прибытие постороннего транспорта, если у них нет воздушной разведки, — а у них нет воздушной разведки. Однако ради сохранения секретности пришлось совершить небольшой марш-бросок по бездорожью. Фигня, ребята Акула раз в две недели делали броски на сорок километров, чтобы не закиснуть на базе. По шоссе и проселку, правда, зато при полной боевой выкладке — а это, на минуточку, кроме амуниции, предполагает еще вещмешки, набитые сырым песком, общим весом не менее двадцати килограммов. В команде Сереги Тихонова состояли трое краповых беретов, включая его самого.

Над забором объекта, брошенной полуразрушенной автобазы, то и дело показывалась голова настороженного часового, окидывавшего цепким взглядом вверенную территорию. Однако на вверенной территории не было пока ничего подозрительного. Азы маскировки на местности и скрытого наблюдения Акул намертво вдалбливал в своих ребят с первых же дней их появления в санитарном отряде, гоняя до седьмого пота за малейшие ошибки. Оттого и потери у него всегда были значительно меньше, чем у соседей. За это бойцы весьма ценили командира — хотя и наверняка поругивали между собой за кровавые мозоли.

— Командир, у них бронежилеты! — поведал молодой то, что командир уже давно разглядел без сопливых. — Тут нужна снайперка — или просто лупить их в голову, не жалея…

Вот именно за это Тихонов и не любил новые супершлемы. За то, что каждая сопля во время операции может теперь высказать свое драгоценное мнение, не опасаясь, что его услышит противник.

— Отставить в голову! — вполголоса прорычал Акул. — Нам трупы ни к чему! Ясно?!

— Трупы в команде тебе нужны?! — тут же возмутился Серафимович.

— Тоже не нужны, — отозвался командир. — Хорош умничать! Сегодня обойдемся вообще без трупов.

Славный человек Серафим, но строптив сверх всякой меры. Крышу у замкомвзвода начинает срывать от постоянной крови. Не должен человек через день участвовать в зачистках, не в человеческой это природе. Да и сам Серафимович на самом деле парень мягкий и миролюбивый, пока сидит на базе. А как на выезд, так крыша у него и улетает в соседний квартал, переворачиваясь на лету. Дать бы ему отпуск недельки на три, отправить куда-нибудь под Евпаторию, чтобы как следует прожарился на солнышке и всякую муть из головы слил…

Угу. А воевать с мертвяками кто будет — Пушкин? Капитан Тихонов в одно рыло?..

— Бронежилет плюс двойной бетонный забор, — флегматично произнес уже занявший позицию на высотке Бычков, устанавливая свою адскую винтовку на сошки. Крупнокалиберная артиллерия, а не винтовка, Бог свидетель. — Плюс расстояние и ветер. Многовато даже для снайперки, шеф. Ничего не гарантирую.

— Ты уж постарайся попробовать попытаться, Рыбка. Томик Бродского подарю за труды.

— О! Да ты духовно богат, командир! — немедленно откликнулся язва Серафим.

— Отставить, — сквозь зубы процедил Тихонов, не сводя пристального взгляда с забора. — Здесь что у нас за хренодверь в стене? — Он потыкал пальцем в офицерский планшет, переключенный в режим тепловизора. От этой штуки горячие парни зомби в отличие от живых укрыться никак не могли, выделяясь на мониторе шлема яркими оранжевыми пятнами. Изображение с планшета транслировалось на внутреннюю поверхность шлемов всех бойцов, так что сползаться для уточнения диспозиции им не требовалось. — Заперто, и уже давно, — констатировал он, позумив изображение. — Ее уже даже закрасили вместе с замком и ручкой в тон со всей стеной. Со времен Советского Союза не отпирали небось.

— Бойлерная, кажись, — отозвался Серафимович. — Не то котельная. Можно сразу выйти в тыл тварям, если одним ударом выбить замок. Фанера на соплях, хорошего удара не удержит.

— Пройдем насквозь до ПТО? Вроде бы тварей рядом не видно. — Акул приблизил картинку с тепловизора. — А вот сразу за забором еще один ублюдок притаился. Всем внимание…

— Запросто пройдем, — заверил Серафим и тут же уточнил: — Если не забаррикадировали и растяжек не навесили. Да нормально все будет, папаша! Не бзди.

— Разговорчики, — предупредил Акул. — Короче, если ты нацелился на дверь, Шестикрылый, то жестоко обломайся, собака бешеная. Со своими атакуешь в лоб, через забор. Чтобы много не разговаривал на будущее. Молодой, Яцук, Саныч — со мной, во фланг. Дед — берешь своих орлов и обползаешь справа, высаживаешь стеклоблоки в помещении мойки. Встречаемся внутри. В оба глядеть, обормоты!

Подразделение спецназа привычно рассредоточилось по фронту, готовясь к атаке.

— Светошумовые к бою! — распорядился Акул, когда абордажная команда под его непосредственным командованием, одним коротким броском сорвав расстояние, залегла в траншее перед то ли бойлерной, то ли котельной. — Общая атака по сигналу. Сигнал — снайперка. Рыбка, работаем там, не спим! Можно.

— Принял, — сосредоточенно отозвался Бычков. — Давно уже выцеливаю гада…

Прошло несколько мгновений напряженной тишины, нарушаемой лишь заунывными завываниями голодного весеннего ветра. А потом сухо и раскатисто грохнул выстрел — словно отломился огромный сук в безмолвном зимнем лесу. Яичной скорлупой треснул забор, брызнули бетонные осколки, и с той стороны донесся жуткий и яростный крик мертвяка, пораженного в корпус. И тут же гулко ухнул подствольник Серафима, проделав в заборе чуть в стороне от первого отверстия внушительную дыру со скрученной арматурой по краям.

Казалось бы, зачем эти сложности? Бей из миномета сразу в забор и в мертвяка за ним. Осколки его бронежилет, может, и удержит, если повезет, но ублюдка так шарахнет ударной волной, что как минимум контузия ему обеспечена. Как минимум. А скорее всего ему просто расколет башку без каски о соседнюю стенку…

Нет, нельзя. Отставить, товарищ капитан. Дети, женщины. В конце концов, этого самого ублюдка, только что пораженного в корпус, тоже вполне еще можно излечить. Может быть, он классический виолончелист-виртуоз. Или знаменитый ученый. Или поэт. Ну или просто хороший человек, который потом по гроб жизни будет благодарен тебе, что спас его от этого непрекращающегося кошмара.

Бойцы Акула мгновенно преодолели пространство перед дверью бойлерной. Ребята Серафима тоже дали экшн, быстро миновав простреливаемую территорию перед забором, — их активные метки деловито перемещались на мониторе командирского шлема. Штурм мертвяцкого гнезда начался.

Несколько мгновений во время этих молниеносных перемещений за бетонным забором автобазы было тихо, а потом где-то в глубине помещения остервенело захлопали выстрелы.

— Эй! Кто ведет бой? — насторожился Акул. — Дед? Серафим?..

— Никак нет, — заявил Дед.

— Мы под забором, — отозвался Серафим. — Преодолеваем. Это они там между собой чего-то не поделили.

— Штурм! — заорал Акул, сразу сообразив, в чем дело. — Форсировать штурм!

— Ага, — озадаченно отозвался замком.

— Они не друг в друга лупят! — на всякий случай пояснил командир. — Они детей своих мочат — чтобы нам не достались!..

Он высадил ногой хлипкую дверь бойлерной, прижался к стене возле дверного проема, сунул в проем ствол автомата. Тепловизор не фиксировал ничего подозрительного. Темнота, тишина.

— Быстро! — с досадой рявкнул Тихонов, заметив, что его бойцы чуть замешкались. — Шевелите булками!

Они оперативно заняли бойлерную, молниеносно осмотрели многочисленные закоулки, прошерстили возможные ухоронки за залитыми в бетон нагревательными котлами и холодными трубами. Чисто.

— Враг! — внезапно крикнул молодой, вскидывая автоматическую винтовку.

— Тихо, спокойно! — рявкнул Акул. Оранжевое пятно, скорчившееся за дверью, ведущей из котельной во внутренние помещения ПТО, было слишком мало для бойца-зомби. — Это ребенок! Горячку не порем! Только в корпус!..

Он уже готов был броситься в прорыв, однако молодой опередил его. Шустрый, сволочь, что твоя саранча. Вот какого хрена они, молодые, всегда такие шустрые?! Оттого и не все доживают до зрелого возраста. Парень в спецназовском камуфляже высадил дверь ногой одновременно с воплем командира «Без команды не!..» — и совершенно напрасно это сделал. Придурок, торопливый зеленый придурок, мать же его тридцать пять раз за ногу через левое колено в лесополосе в зимний период…

Две короткие очереди, живого и мертвого бойцов, слились в одну. Маленькое оранжевое пятно противника на мониторе шлема Тихонова нелепо опрокинулось навзничь в то же самое мгновение, как из затылка молодого, за каким-то чертом в полный рост неосторожно нарисовавшегося в дверном проеме бойлерной, брызнула кровь, перемешанная с мутным мозговым веществом и осколками черепной кости. Ну да, там ведь за дверью ребенок, будь он неладен, чего бы его опасаться!..

А ребенок-то оказался с клыками. Никакой шлем не помог.

Катанув между ног плавно заваливавшегося на спину молодого светошумовую гранату, Акул кувыркнулся следом за ней в дверной проем прямо через упавшего бойца, выставив перед собой руки с автоматом. Светофильтры шлема, как обычно, погасили ослепительную вспышку и оглушительный грохот, а вот пацан-зомби в бойлерной такого западла явно не ожидал и в результате оказался в глубоком нокдауне. Жизнь — вообще жестокая штука, парень, учитывай это в своих дальнейших действиях.

Оказавшись в соседнем помещении, командир отряда спецназа тут же ушел с линии огня, стремительно перекатился и привстал на одно колено, хищно рыская перед собой стволом. Напрасная предосторожность: напрочь ослепший и оглохший пацан лет двенадцати в замызганной спортивной куртке и лыжной шапочке был куда больше озабочен огромной рваной дырой в животе и сокрушительным болевым шоком после точного попадания молодого, нежели новыми опасностями. Движением ноги Тихонов отшвырнул выпавший из его слабых ручонок «Калашников» в противоположный угол и, уже бросаясь в следующий коридор, успел бессильно выругаться про себя: вот же мелкая падаль! Метко стреляет, сученыш! Научили насущному, взрослые твари, а ведь небось шесть на семь в уме помножить не сумеет, лесное дитя!..

Быстро сменяя друг друга, трое оставшихся в живых спецназовцев один за другим распахивали внутренние двери, тут же прячась за притолокой и швыряя внутрь светошумовые гранаты. Однако больше сопротивления им никто не оказал. Остервенелая стрельба в помещениях брошенной автобазы стихла еще до того, как молодой нарвался на свою пулю.

Выбив последнюю дверь, бойцы санитарного отряда по очереди выкатились в просторный зал пункта технического обслуживания на восемь ям, где тепловизор указывал на множественные цели. Гнездо мертвяков располагалось здесь, но сражаться уже было не с кем. Вокруг отчаянно чадившей печки-буржуйки, сделанной из жестяной бочки, неподвижно лежали трупы, с десяток еще не успевших остыть трупов, и под каждым неторопливо расплывалось кровавое пятно. Еще трое лежали возле противоположной двери на улицу, в руках у этих были стволы, но их тоже уже можно было не опасаться.

Мертвяки зачистили себя сами. Взяли на себя обязанности санитарного отряда, что называется. Обогнали спецназ. Шустрые.

— Чисто, — доложил Серафим снаружи. — Ноль сопротивления.

— Чисто, — откликнулся Дед, проникший в ПТО с противоположной от Акула стороны.

— Чисто, — сказал сам Тихонов, настороженно водя стволом по помещению. — Бдительности не теряем.

Он приоткрыл ворота наружу и, чуть приподняв забрало, глотнул свежего холодного воздуха с оттенком пороховых газов.

Внутренний двор уже был под полным контролем спецназовцев. Ребят, разумеется, не остановили ни забор, ни натянутая поверх него колючая проволока. Старая школа.

Тот ублюдок, которого Бычков первым снял из снайперки, так и лежал под забором грудой неподвижной тряпья. До сих пор не ожил, скотина, хотя по времени совсем уже пора бы начинать. Серафим носком армейского ботинка поддел его голову, повернул набок — и с проклятиями отчаянно принялся вытирать ботинок о заметенную снегом траву. Видимо, решив не возиться с раненым, остальные дозорные мертвяки прямо на месте оперативно пробили ему башку, прежде чем в панике броситься во внутренние помещения, к детям. Мелкашка, маленькая дырочка. Даже крови вылилось совсем чуть, хотя обычно зомби в отличие от живых фонтанируют что твои Ниагарские водопады.

Снова нырнув в ПТО, последние закоулки которого уже обследовали ребята Деда, Акул вернулся к подстреленному малолетке. Мальчик с пулевым ранением в животе тихо агонизировал на полу, из последних сил пытаясь дотянуться до автоматической винтовки, которую Тихонов во время штурма отшвырнул к противоположной стене.

— Убей… — хрипел пацан, слепо ворочая обожженными глазными яблоками. — Убей, сволочь, ну!..

— Убью, — мягко пообещал Акул, щелкнув застежкой кобуры. — Сейчас. Потерпи чуть, брат…

— В го… в голову… — Мальчишку уже колотило в агонии.

— А вот это уж нет, приятель. Извини.

Командир санитарного отряда тщательно прицелился из пистолета в сердце мертвяка и выжал спусковой крючок. Отвратительно брызнуло во все стороны, и парнишка затих. Слава богу. Никто не должен так мучиться — ни живой, ни мертвый…

— Живи, братан, — тихо проговорил Акул, пряча пистолет. — Живи хоть ты нормально, малец, если уж родители тебе достались ненормальные…

Двенадцать с половиной минут, напомнил себе капитан. Двенадцать с половиной минут, пока бактерии Эпидемии, пляшущие в столбе солнечного света, проникнут в переставшее функционировать тело мальчика и окончательно возьмут на себя функции его лейкоцитов и нейронов. Для такого юного организма скорее всего еще меньше. От восьми до десяти минут. Вот заодно и проверим…

Самого Тихонова излечили при помощи ручного пулемета три года назад, во время очередной вылазки его районного отряда самообороны. В то время ему казалось, что мир перевернулся на хрен. Никто так и не установил, что стало причиной Эпидемии — вторжение инопланетян, вырвавшееся из военной лаборатории биологическое оружие, очередная мутация птичьего вируса, второе пришествие Христа, который на сей раз принес человечеству, как и обещал, не мир, но меч… Первые симптомы заражения напоминали грипп: резко поднималась температура, воспалялось горло, начинался жуткий кровавый насморк. А меньше чем через сутки человек умирал — чтобы вскоре подняться из мертвых необъяснимым и чудовищным образом.

По всему миру начали оживать свежие покойники, возвращенные к жизни этими загадочными бактериями, берущими на себя все функции прекратившего работу организма — дыхательные, кровеносные, мыслительные… Восставшему покойнику больше не нужно было сердце: крошечные и шустрые биологические сволочи сами доставляли кислород и питательные вещества к жизненно важным органам зомби, в число которых сердце больше не входило. Ожившие трупы способны были прекрасно себя чувствовать, потеряв практически всю кровь, пару конечностей и до семидесяти процентов кожного покрова. У них была комнатная температура, отсутствовало дыхание и переставало биться сердце. Это было непостижимо и страшно, и оставшиеся иммунными к вирусу люди начали собираться в группы самообороны и партизанские отряды, поскольку вооруженные силы оказались поражены Эпидемией на три четверти.

С моральной точки зрения ситуация значительно осложнялась тем, что «восставшие из ада» отнюдь не были агрессивны или демонообразны, они не нападали на живых и не пожирали плоти, как в кино, они продолжали вполне здраво рассуждать и чувствовать, они фактически оставались теми же самыми полноценными личностями, какими были до смерти, — но сама возможность погибнуть и превратиться в точно такого же живого мертвеца ужасала любого человека, и никакие доводы разума ничего не могли с этим поделать.

Основная проблема сопротивления ожившим мертвецам заключалась в том, что с гарантией уложить зомби можно было только в голову — при разрушенном мозге бактерии оказывались бессильны поддерживать жизнедеятельность организма и сдавались. А вот уничтожить обычного человека, как известно, можно массой способов. Чем зомби в итоге и начали заниматься — с жуткой неохотой, не получая от этого ни малейшего удовольствия, однако доведенные до крайности тем, что их, столь миролюбивых и безобидных созданий, фактически таких же людей, как и все остальные, массово отстреливают в голову на каждом шагу из-за какого-то иррационального страха и предрассудков, категорически не позволяя вписаться в существующий человеческий социум. Особенно учитывая тот факт, что теперь социум в основном и состоял из оживших мертвецов.

Получив однажды крупнокалиберную пулю в сердце и ненадолго скончавшись, матерый спецназовец Акул решил, что доводы оживших покойников более чем весомы.

Двенадцать с половиной минут. Ровно столько ему понадобилось тогда, три года назад, чтобы восстать из мертвых — он специально сразу посмотрел на часы. Ментовская привычка. Двенадцать с половиной минут. А потом он взглянул на мир новыми глазами — и понял, что до своего возрождения был категорически не прав. Не прав абсолютно во всем. И так стыдно ему еще не было никогда в жизни.

Новые люди всячески избегали терминов «ожил» или «восстал из мертвых». Они предпочитали говорить о себе подобных «спасен» или «излечился». Действительно, человек, переживший кратковременную смерть после начала Эпидемии, приобретал очень, очень много, словно выздоровел после многолетней тяжелой болезни. Бактерии Эпидемии растормаживали сознание своего носителя, заставляли его мозг работать значительно быстрее и эффективнее. Ожившим больше не требовались сон и еда — всю вспомогательную работу в их организме выполняли чудотворные бактерии, уничтожая токсины усталости и питая организм необходимыми веществами, которые они добывали из воздуха и солнечного света. Спасенным больше не требовались нелепые психоактивные суррогаты наподобие алкоголя, табака и наркотиков, чтобы убежать от реальности — а то и просто только для того, чтобы испорченный дурной привычкой организм мог нормально функционировать. Излеченные утрачивали беспричинную агрессию по отношению к другим людям и лишь защищались в случае крайней необходимости.

Впрочем, была у них еще одна доброжелательная и самоотверженная потребность: помочь другим людям, еще не пережившим блаженную смерть, духовно слепым и морально ограниченным, познать Великое Перерождение. Помочь им пережить то же, что уже пережили они сами. Помочь ближним навеки излечиться от свинцовой бессмысленности бытия.

Число новорожденных зомби стремительно росло, и они понемногу выдавливали старое человечество в подвалы, леса и болота. Менялся весь жизненный уклад нового человечества, перешагнувшего через смерть, оказавшуюся не такой уж и страшной. Менялся вместе с ним и обиходный язык. Пережившие Возрождение отказывались считать себя мертвыми — напротив, никогда еще при своей прежней жизни они не чувствовали себя столь восхитительно. Поэтому постепенно восставшие после смерти начали называть себя живыми, а тех, кто еще не пережил очистительной гибели, — мертвыми. И эта кардинальная смена понятий понемногу окончательно закрепилась в массовом сознании, благо не прошедших через кратковременное небытие оставалось все меньше и меньше. Новые живые формировали специальные отряды… нет, не карательные, как называли их новые мертвые, а санитарные. И опытный Акул, возрожденный к лучшей жизни пулеметной очередью, перечеркнувшей его грудь, возглавил один из таких отрядов, сменив руководство подразделением самообороны мертвых на командование подразделением санитарной очистки живых. Сегодня его ребята, подобно ему очищенные смертью, вовсе не пытались освободить закрепленный за ними район от бывших царей природы — они искренне хотели спасти своих несчастных собратьев от бессмысленного полуживотного существования в совершенно нечеловеческих условиях, излечив выстрелом в сердце.

В самом деле, что видели эти духовно мертвые люди в своей прежней жизни? Мерзкое дешевое пиво, шансон, отвратительную жирную пищу, тупое телевидение, удушливый скользкий блуд с уродливыми девицами? Смерть открывала им двери в новый, чудесный и справедливый мир. После биологической смерти их оставляли ненужные доисторические страсти и застарелые грехи. Ожившие внезапно обнаруживали новые глубочайшие смыслы в мировой культуре и картинах природы, они начинали по-новому смотреть на человеческие взаимоотношения и собственную роль в окружающем мире. И лишь те, кто непосредственно участвовал в санитарных акциях, до определенной степени сохраняли в своей душе цинизм духовно мертвых, видя, с каким нелепым безрассудным ожесточением сражаются против них остатки старого человечества, цепляясь за свое бессмысленное существование в грязных мерзлых трущобах, не позволяя новым живым возродить их для лучшей жизни. Это ожесточение было непонятно и страшно возрожденным людям, они презирали мертвяков и опасались их, как опасаются буйных сумасшедших.

За три года Акул и его спецназовцы излечили множество мертвых, наивно считавших себя живыми. Серафим тоже был из их числа. Помнится, лейтенант Серафимович оказал столь ожесточенное сопротивление ребятам капитана Тихонова, что командир санитарного отряда едва не прострелил ему башку — по крайней мере он дважды ловил голову строптивого мертвяка в перекрестие прицела. Но спусковой крючок так и не нажал. И это оказалось правильным решением. Пораженный разрывной пулей в сердце, четверть часа спустя излеченный от прежнего биологического существования Серафим уже стоял на коленях и со слезами на глазах просил прощения у своего будущего командира, потрясенный новыми невероятными ощущениями живого человека, от которых так агрессивно отказывался раньше. Неудивительно, что парень тут же вступил в санитарный отряд Акула вместо пораженного им в голову сержанта Пащенко, стремясь искупить собственную преступную глупость, приведшую к окончательной гибели одного из возрожденных…

Тихонов едва слышно вздохнул, глядя на неподвижного мальчишку, распростертого на бетонном полу. Итак, скоротечный бой был окончен. Двоих мертвяков в бронежилетах уложили прорвавшиеся ребята Серафима, размозжив им бошки, — увы, другого выхода не оказалось. Одного парнишку спас Акул. Остальные зомби, зажатые в угол, покончили с собой — разумеется, в голову, мертвяки уже были наслышаны о том, что только такая чудовищная смерть гарантирует их от перерождения. Предварительно прострелив головы тем из своей сектантской общины, кто не мог сделать этого сам, — женщинам, старикам, детям… Всего четырнадцать человек.

Господи, какая звериная жестокость. Почему при столкновении с неведомым человек всегда ведет себя максимально нерационально, словно выжившая из ума обезьяна, — нерационально и злобно? Почему он всегда боится нового? Стали ли причиной тому многочисленные киношные и литературные страшилки прошлого века про зомби, в которых возрожденные к новой жизни счастливчики, тупые и агрессивные, бессмысленно рычали, извергали изо рта зеленую жидкость и пожирали человеческие мозги, — кто его знает… Сам Акул, будь его воля, охотно излечил бы режиссеров Родригеса и Ромеро пулей в голову. Бывают случаи, когда произведения искусства куда опаснее массовых терактов. Если бы только новые мертвые были способны прислушаться к дружелюбной пропаганде новых живых… Но эти кретины однозначно воспринимали возрожденных как опасных тварей, вышедших из преисподней, хотя новые живые и не давали им для этого абсолютно никаких поводов. Всякий возрожденный, по трусливому мнению мертвяков, должен был быть непременно уничтожен, причем чем бесчеловечнее, тем лучше. В ход шли огонь, кислота и взрывчатые вещества. При этом отвечать новым мертвецам массированными бомбардировками командование строжайше запрещало — ведь любого из них еще можно было спасти выстрелом в сердце…

Ну, вот сегодня они действовали максимально мягко и точечно, как предписывает командование. Что получилось? Излечен один ребенок. А молодой парень, которому еще жить бы да жить, писать стихи, любоваться неповторимыми закатами и обнимать девушку, превратился в груду окровавленного мяса без головы. Они именно этого добиваются, пытаясь спасти злобное одичавшее стадо бывших сородичей, похожих на них так же, как икебана похожа на живые цветы?..

— Отбой, — горько скомандовал Акул, получив от всех своих ребят окончательные доклады, что на территории чисто. — Сворачиваемся. Мальчишку не забудьте — брюхо ему надо перевязать, а то кишки потеряет…

Ничего. Заживет, как на кошке, бактерии постараются. Будет жить и благословлять сладкий миг своего перерождения, с содроганием вспоминая времена, когда он считал живыми себя и подобных себе мерзких тварей.

Серафим, по традиции, занимался сбором оружия мертвяков. Закинув автоматы за спину, он поймал угрюмый взгляд командира и мгновенно подобрался:

— Что, старшой? Куды бечь?

— Ничего, — нехотя проговорил Акул. — Давай в машину.

— Жалко парня, — произнес Серафимович со вздохом. — Месяца не прослужил, дурачок…

— Не то слово. Вали в машину, монстро. Трупы заберут.

Командир санитарного отряда живых Сергей Тихонов задумчиво смотрел в спину своему заму. Он уже давно задавался вопросом: а что произойдет, если Эпидемия внезапно закончится? Вот просто возьмет и закончится. Никто не знал, откуда взялись чудесные бактерии, ставшие основой новой жизни на Земле, и никто не удивится, если они однажды исчезнут или вымрут так же внезапно, как и появились. И что тогда случится с возрожденным человечеством? Увы, с их помощью живые окончательно потеряли способность к самостоятельному функционированию. Бактерии Эпидемии взяли на себя осуществление всех жизненных процессов человека. И если бы Акул был могущественным врагом рода человеческого или просто Господом Богом, уставшим от своих одушевленных игрушек, то он именно так и поступил бы: дал людям шанс переубивать друг друга в надежде на новую жизнь — а потом внезапно забрал бы основу этой новой жизни, уничтожил бы эти маленькие глупые бактерии. Дешево и сердито, и никакой грязи на чистых белых перчатках. Живые, получается, все сделали сами, своими собственными руками…

Впрочем, это были глупые мысли, достойные только тупых мертвяков. На самом деле теперь, когда после начала Эпидемии из природы людей были устранены многие факторы, которые когда-то превращали человека в тупое и агрессивное жвачное животное, перед обновленным человечеством открывалась новая эпоха всеобщего миролюбия, взаимопонимания, чудесных научных открытий, невообразимых творческих взлетов и головокружительной космической экспансии…

Акул тряхнул головой и, переступая через безголовые трупы мертвяков, двинулся к выходу — туда, где над лесом вставал невообразимо прекрасный кроваво-красный диск солнца Новой Эпохи Живых.

## Дмитрий Силлов. КВАДРАТНОЕ СОЛНЦЕ

На темно-сиреневом небе ветер драл в лоскуты облака, делая их похожими на рваные простыни, и гнал их, гнал жестоко и немилосердно в сторону далеких горных вершин. Гор не было видно отсюда. Их загораживали серые многоэтажные дома, одинаковые, как коробки из-под обуви, лишенные этикеток и поставленные на попа. Но Бергу было наплевать на препятствия. Ему нужно было любой ценой добраться до гор. Туда, где его ждал корабль Системы. Наверное, еще ждал.

В стенах домов помимо окон и подъездов с выдранными с корнем входными дверями часто виднелись дыры. Неровные, с рваными краями и торчащими во все стороны кусками арматуры — от базук и лучеметов солдат Системы — и идеально круглые, будто бы выточенные гигантским сверлом, — от тел дронтов, покидающих пустое здание, в котором больше нечего было есть. Но Берг давно перестал обращать внимание на мелочи, от которых у зеленого салаги с богатым воображением начинали мелко дрожать колени. Дырка, проеденная дронтом, это еще не сам дронт. Понятно, что если в здании, или в асфальте, или — что уже совсем никуда не годится — в стальном боку дожидающегося тебя космолета имеются идеально круглые дыры размером с контейнер для мусора, значит, там совсем не осталось чего-либо, имеющего органическое происхождение, — продуктов в холодильниках, кожаной одежды, гитарных струн, свитых из воловьих жил, шахмат, выточенных из слоновой кости… Ну и конечно, там не осталось людей. Дронтам при их массе и двигательной активности требовалось слишком много энергии. А значит, и пищи.

Город был мертв. Сверху он, наверное, напоминал кусок голландского сыра. Слишком много было в нем круглых дыр. Они были везде, в том числе и в асфальте, и Бергу то и дело приходилось их обходить. Дронты не знают препятствий… И слишком мало было рваных дыр. Значит, люди сопротивлялись недолго.

Серое, изжеванное дронтами и смахивающее на решето здание справа как-то странно, по-человечески застонало и осыпалось. Берг мягко отпрыгнул в сторону, на всякий случай качнув направо стволом лучемета. Никого. Дронтам нечего делать в городе, пустом, как жестянка из-под кока-колы.

Заснеженная вершина Скалы Космонавтов показалась в просвете между домами. Берг облегченно вздохнул. Система охлаждения скафандра уже с полчаса мигала зеленой лампочкой. И хотя зловещая красная лампочка пока что не подавала признаков жизни, Берг знал, что времени у него осталось совсем немного, и потому торопился изо всех сил.

Конечно, он двигался бы гораздо быстрее, если б не десантный рюкзак, доверху набитый кусками селенита, за каждый из которых на любой планете Системы с радостью давали пару только что спущенных с конвейера космических кораблей класса «А» вместе с космодромом в придачу. Залежи редчайшего минерала были единственной причиной, которая удерживала людей на этой богом проклятой планете. Когда-то они даже строили здесь города. До тех пор, пока не появились дронты…

Красная лампочка неуверенно мигнула…

— Проклятье… — простонал Берг и перешел на бег, длинно перепрыгивая через дыры в асфальте, благо хоть сила тяжести на планете была почти в три раза меньше, чем на Земле. Вершина Скалы Космонавтов призывно маячила впереди. До цели оставалось совсем немного.

Наверное, он слишком увлекся рассматриванием сверкающей на солнце вершины. Дронт появился неожиданно, словно вырос из-под земли. В общем-то из-под нее он и вырос. Асфальт вспучился бугром и лопнул, взметнув к палящему солнцу облако серой пыли. Берг в это время был на середине прыжка, готовясь приземлиться как раз на то место, откуда сейчас вылезала осклизлая безглазая голова.

— Ч-черт!!! — заорал Берг, немыслимо изогнувшись в воздухе и направляя вниз ствол лучемета.

Все произошло мгновенно. Его не зря так долго тренировали в учебных центрах чуть ли не всех планет Системы. И с десяток самых причудливых и кошмарных миров, оставшихся в далеком и не очень далеком прошлом, тоже кое-чего стоили…

Оружие в руках Берга дернулось, и раскрытая пасть — одно из трех уязвимых мест на теле дронта — треснула британским флагом, проглотив слишком большую порцию раскаленной плазмы.

Берг приземлился на ноги в дюйме от извивающегося тела дронта и мягко перекатился через плечо, уходя от мечущихся в агонии щупалец чудовища. Хорошая работа! Он повернулся всем телом для того, чтобы добить кошмарную тварь и помимо селенита принести на базу еще и зеленый костяной гребень врага — символ доблести десантника-ветерана…

Последнее, что он увидел в жизни, был обрывок бронированного шланга системы охлаждения, болтающийся перед смотровым стеклом его скафандра. Видимо, дронт все-таки успел достать его… Немного, всего лишь кончиком когтистого щупальца. Немного, но вполне достаточно.

Кровавая, удушающая жара ворвалась в гермошлем. Берг упал на колени и в последний раз поднял голову кверху, туда, где очень далеко, за сотнями тысяч световых миль, была его родная планета… Но в этом небе не было видно никаких планет. В небе были лишь рваные сиреневые облака и чужое солнце, мертво мерцающее с высоты. Квадратное солнце…

* * *

— Что с ним, доктор? — спросил полицейский.

Доктор на секунду задумался, подбирая слова.

— К сожалению, сейчас это уже не самый редкий случай, — наконец произнес он, поправляя сползающие с носа очки. — Паранойя. Помешательство на компьютерных играх. Парень уже не живет в этой реальности. Он гоняется за дронтами или как еще там зовут этих компьютерных монстров. Его мозг слишком далеко за квадратом монитора.

Полицейский резиново улыбнулся.

— Так не говорят, док, «за квадратом монитора»… Это стилистически неверно.

— Ну, тогда…

Доктор замялся.

— Как называется это заболевание?

Проклятые очки все ползли и ползли вниз по внезапно вспотевшему носу, и док уже устал поправлять их. Странный полисмен… И улыбка у него странная… Док еще раз бросил взгляд через забранное решеткой маленькое окошко камеры, где о мягкие стены обивки бился молодой парень с горящим от странного возбуждения безумным взглядом.

— Так как это называется? Что мне написать в протоколе?

Доктор почему-то сделал шаг назад.

— М-может быть, игромания?..

Полицейский расхохотался. Доктор сделал еще один шаг, трясущимися руками пытаясь поймать очки. Ему это не удалось, и круглые стекляшки упали вниз, со звоном разбившись о кафельный пол.

У полисмена не было зубов. Его тонкие губы извивались по краям черного провала под носом на том месте, где у людей должен быть рот. Но эта сплошная дырка без намека на язык, нёбо, гланды, то есть без всего того, что полагается иметь человеку во рту, не могла быть ртом, как не была человеческим лицом постепенно сминающаяся и сползающая книзу со лба резиновая маска.

— Вторая ошибка, док! Вам следовало подумать, прежде чем выбрать нужный ответ!

Доктор повернулся и побежал вдоль длинного коридора, скользя подошвами лаковых ботинок по гладкому полу.

— Третья ошибка! — взвизгнул голос сзади него. — Третья ошибка!

Выстрел прозвучал как-то странно — буднично и привычно. Док не почувствовал боли. Что-то мягко, но тяжело ткнулось ему между лопаток, и он упал, ударившись лицом о кафель. Кафель был холодным и мокрым от его крови. Это было неприятно, и доктор перекатился на спину. И тут ему стало больно. Так больно, что он стиснул зубы и закрыл глаза, чтобы не видеть слишком яркого света, льющегося сверху сквозь квадратное окно в потолке коридора. На секунду ему показалось, что все это происходит не с ним, что мир вокруг него какой-то ненастоящий. Ведь разве может быть реальным громадное, испуганное человеческое лицо в сверкающем окне потолка и резиновая, неестественная и страшная гримаса на физиономии защитника правопорядка?

…Дик оттолкнул от себя клавиатуру и ударил по кнопке «POWER» на передней панели компьютера. Дьявольщина! Эта последняя 3D-экиш с видом а-ля Лара Крофт, плавно переходящая в ролевую игру с кошмарным сюжетом, сведет с ума кого угодно! И в чью ненормальную голову мог прийти такой бред? А эти последние взгляды умирающих, слишком уж реально умирающих героев оттуда, из глубины экрана монитора! Эти взгляды снились Дику каждую ночь в течение уже целой недели. Целой недели, в течение которой он пытался пройти это порождение больного воображения. Но игра все время менялась. Менялись роли, пейзажи, сюжеты, менялись герои, порой бросая на Дика оттуда, с другой стороны монитора, мимолетные взгляды. Когда вопросительные, когда недоуменные, а когда — полные смертельной боли…

Все, хватит!

Дик снова включил машину для того, чтобы вытащить диск с записью жуткой игры и сломать его ко всем чертям.

Монитор мигнул чернотой, в которой на секунду отразился интерьер комнаты Дика. Шкаф, забитый дисками, дискетами, проводами и другим компьютерным барахлом, кровать со смятым одеялом, старый телевизор и — за спиной Дика — большой, мерцающий отраженным от монитора светом квадрат, в котором смутно плавало лицо молодой девушки с горящими от странного возбуждения глазами, увлеченно нажимающей на кнопки клавиатуры.

Дик закричал и резко развернулся на вращающемся кресле, сдирая кожу с колена острым углом полуоткрытого ящика стола.

Сзади стояло зеркало. Большое квадратное бабушкино зеркало, которое Дик помнил с детства. И конечно, в зеркале не было никого, кроме самого Дика, судорожно вцепившегося в подлокотники кресла. Кроме Дика и сверкающего монитора его компьютера с логотипом фирмы, изображающим распахнутое окно.

## Юлия Зонис. ИГРА В ГОЛЬФ НА КРИКЕТНОМ ПОЛЕ

> И интереснее всего в этом вранье то, что оно — вранье от первого до последнего слова.

> Сами-Знаете-Кто

Толстая негритянка исполняла «Бесаме мучо» на крохотной сцене рядом с баром. Не самый ожидаемый выбор для забегаловки в Вапуе. Среди предков негритянки явно были и индейцы — к плоскому носу прилагались высокие скулы, а влажная кожа отсвечивала бронзой. Голос у нее был сильный, но глуховатый, однако Роквуду нравилось. Цедя из кружки местное слабое пиво, он пристукивал пальцами по столу в такт мелодии. «Besame, besame mucho, que tengo miedo perderte» — «Я так боюсь тебя потерять…». Испанского Роквуд почти не знал, но видел перевод когда-то где-то.

— Амиго!

Роквуд так увлекся песней, что не заметил протолкавшегося к нему сквозь толпу Бореаля. Низенький, тучный, в тропической панаме и с вечными пятнами пота под мышками и на спине, он был одновременно проводником, приятелем и мошенником, который беззастенчиво Роквуда обирал. Как эти противоположности совмещались в небольшом бочкообразном теле индейца, Роквуд мог только догадываться.

Бореаль плюхнулся на стул напротив Роквуда, обмахнулся платком и торжествующе пропыхтел:

— Я зафрахтовал лодку.

Роквуд заломил бровь. Судя по ослепительной улыбке Бореаля, зафрахтовать лодку в этих местах было не меньшим подвигом, чем взобраться на Монблан в инвалидном кресле.

— Отличную лодку, с мотором, очень хорошим мотором. Заметив, что гринго все еще не осознал величия его свершения, Бореаль прокричал уже громче:

— Лодку. Прекрасную лодку с подвесным мотором, почти новым!

Увидев, что и это не производит впечатления, Бореаль отчаянно махнул рукой и пронзительно завопил: «Пива!» Не прошло и пяти минут, как к их столику пришаркал длинноволосый парнишка с двумя бутылками «Брамы». Бореаль опрокинул себе в глотку пенящийся водопад и, отдуваясь, профырчал:

— Отплываем завтра на рассвете. Джерри, ты точно уверен, что хочешь в поселок кампаса?

Роквуд отобрал у индейца вторую бутылку, наполнил кружку и, сдув пену, проглотил сразу половину тепловатого пойла. Было дьявольски жарко. Кондиционер в баре, конечно же, не работал.

— Для чего бы мне иначе было тащиться за три тысячи миль? Да, я уверен, что хочу в поселок кампаса. А что, какие-то проблемы?

Бореаль отвел глаза и пожал упитанными плечами.

— Нет, нет, амиго. Какие проблемы? С Бореалем никогда не бывает проблем. Мы поедем к синьору Маскуито, он хорошо знает кампаса. У него дом в трех милях от деревни. Синьор Маскуито давний друг Бореаля, отличный, надежный человек. Только…

— Только что?

Бореаль нервно протер лоб платком. Роквуд подумал, что платок этот никогда не стирался и настолько пропитался Бореалем, что, если его хорошенько выжать, вполне бы хватило на второго проводника. Тем временем номер первый облизнул губы и сказал:

— Только Бореаль не пойдет с моим другом Роквудом к кампаса. Они плохие индейцы, очень плохие. Раньше были еще хуже, но и сейчас нехорошие.

— Пфф… — Роквуд пренебрежительно фыркнул. — Опасаешься, что они отрежут твою умную голову, набьют горячим песком и повесят на пальму сушиться?

Бореаль чуть не подавился пивом. Отдышавшись, пропыхтел:

— Амиго не должен так шутить. Это плохие шутки. Эспириту, гаса напьендо может услышать, и что будет тогда?

— Что? — с любопытством поинтересовался Роквуд.

Индеец негодующе покачал головой и пробормотал что-то под нос на родном языке. Возможно, заклинание против злых духов, но, скорее, обычное ругательство.

* * *

Рассветный птичий хор оглушал. На скользкой от росы пристани американца и его спутника уже дожидались два угрюмых индейца. В отличие от деревенских, которые старались напялить на себя как можно больше одежды даже в немыслимую тропическую жару, эти были обнажены по пояс, а также проворны и молчаливы. Они быстро погрузили нехитрый скарб Роквуда в лодку. Обе камеры Роквуд не доверил ни лодочникам, ни Бореалю, а повесил себе на шею. Камеры были его гордостью и источником заработка.

Индеец, сидевший на корме, оттолкнул лодку от шатких мостков. Быстрое течение понесло их на середину реки. Мотор чихнул пару раз и завелся. Пристань с большеглазыми ребятишками в длинных рубашках, с рыбачьей сетью и с двумя толстыми тетками, переругивающимися над плетенкой, в которой сидела большая утка, качнулась и поплыла мимо. Роквуд уже повернулся к темным водам реки, когда истошный голос завопил с берега:

— Стойте! Эй, мистер! Мистер! Подождите!

Роквуд подумал, что это хозяин гостиницы прибежал сказать, что они забыли что-то из снаряжения, и мимолетно удивился: толстяк-метис не производил впечатления честного человека. Обернувшись, он увидел, однако, что кричащий на пристани был белым. Парнишка лет двадцати, лопоухий, в нелепо сдвинутой на затылок панаме, шортах цвета хаки и ковбойской, расстегнутой на груди рубашке. За плечами у него болтался небольшой рюкзак. Роквуд сделал индейцу-рулевому знак, и тот вернул лодку к причалу. Нос стукнул о доски. Бореаль тут же заохал:

— Возвращаться ох как нехорошо, ох, как неправильно, амиго. Не будет нам удачи.

Роквуд проигнорировал его стенания и вопросительно посмотрел на паренька. Тот согнулся, упираясь руками в колени и тяжело дыша.

— Уф-ф, я так бежал. Боялся не успеть. Извините. Хозяин этого гадючника, который здесь называют гостиницей, сказал, что вы плывете вверх по течению.

Роквуд кивнул.

— Мне очень надо в Маренгу, а мошенник заявил, что почтовый катер ходит раз в месяц. По суше тут не пройти, а здешние столько дерут за лодку… Простите, вы не могли бы взять меня с собой? Я заплачу треть… сколько вы им там отвалили.

Первый закон амазонской сельвы говорит, что не стоит брать с собой в джунгли незнакомцев. Однако парнишка не выглядел опасным. Долговязый, по-юношески худой, с тощей шеей, на которой так и ходил кадык, и слипшимися от пота светлыми волосами. Роквуд пожал плечами и ухмыльнулся:

— Вам повезло, еще минута — и мы были бы слишком далеко, чтобы вас услышать. Прыгайте в лодку.

Бореаль неодобрительно заворчал, однако Роквуд на него и не глянул. Парень благодарно вздохнул, кинул в моторку рюкзак и прыгнул следом. Суденышко опасно закачалось. Парнишка чуть не вывалился за борт, но Роквуд ухватил его за руку и усадил на скамью рядом с собой. Двигатель заревел, и лодка, оставляя желтый пенный след, помчалась вверх по реке.

* * *

Деревья подступали к самой воде. Их темные кроны сплетались, и, кроме первого ряда, ничего было не разглядеть. Кое-где поток сужался, и ветки сходились над головой. Из листвы выглядывали любопытные туканы. Перепархивали с берега на берег стайки зеленых попугаев, запускали в воду длинные клювы ибисы. Перекрикивались обезьяны, и, когда берега расходились и становилась видна полоска горячего белого неба над головой, кружил в ней длиннохвостый коршун.

Пару раз Роквуд просил индейцев заглушить мотор и фотографировал разноцветных птиц. Когда они проплывали мимо деревень, рыбаки махали им с длинных лодок. Женщины были более застенчивы, а если Роквуд пытался фотографировать собравшихся на пристани детишек, матери хватали их за руку и закрывали ладонями лицо.

— Что с них взять — дикари, — пренебрежительно хмыкнул Бореаль в ответ на вопросительный взгляд Роквуда. — Некоторые до сих пор верят, что камера может украсть их душу. Ха! Как будто неизвестно, что душу воруют ночные черти и пумы-оборотни, а совсем не белые синьоры с фотоаппаратами.

На обед причалили к берегу и устроились на небольшой вырубке. Когда-то здесь, похоже, была банановая плантация — пара деревьев сохранилась, и даже свисали из-под листьев зеленые связки незрелых бананов. Бореаль захлопотал над керосиновой плиткой. Керосинка была его идеей — есть консервы он упрямо отказывался, а костер с презрением отвергал. Плитка жрала массу топлива и дико воняла, поэтому Роквуд взял пластиковую бутылку с минералкой и устроился подальше от Бореалевой стряпни, на поваленном стволе. Рядом примостился их спутник. Паренька, как выяснилось, звали Ллон Кравник, и был он студентом Висконсинского университета. О цели своего путешествия Ллон говорил смутно и вообще предпочитал молчать, забившись в угол скамейки и глядя на проплывающие берега круглыми испуганными глазами. Пару раз он в задумчивости опускал руку в воду, пока Роквуд мягко не намекнул ему, что в реке могут водиться и пираньи, и аллигаторы, и электрические угри. Ллон поспешно убрал руку, и глаза его стали еще круглее и еще испуганней. Сейчас парень достал из кармана кошелек и, вытащив оттуда небольшую карточку, разглядывал ее.

Роквуд встал с бревна, подошел поближе и заглянул Ллону через плечо. На фотографии была девушка лет восемнадцати. Симпатичная, но не красавица. Соломенные волосы, курносый нос, веснушки. Только улыбка была необычайно хороша — маленькая карточка как будто светилась от этой улыбки.

— Ваша девушка?

Ллон вздрогнул и прикрыл фотографию рукой.

— Извините, не хотел вас напугать. Хорошенькая. Как она вас сюда отпустила?

Ллон некоторое время смотрел на Роквуда без всякого выражения — а затем плечи его вдруг затряслись, и, спрятав в ладонях лицо, парнишка расплакался. Карточка упала в мокрый мох. Роквуд почувствовал себя неловко. Он поднял фотографию, стряхнул с нее налипшие клочки мха и протянул юноше.

— Извините. Я что-то не то сказал?

Ллон молча выхватил фотографию и спрятал в карман. Роквуд вздохнул и присел рядом с ним на бревно.

— Ну, не молчите. Что там у вас стряслось? Она вас бросила? Сбежала в эту самую Маренгу с вашим лучшим другом? Вы поэтому туда едете?

Парень уставился на него покрасневшими глазами. Сейчас он выглядел еще младше, чем утром, на пристани. Пробивающаяся бородка совсем его не взрослила и казалась неуместной на нежном мальчишеском лице. Слова Роквуда, похоже, его возмутили. Во всяком случае, плакать он перестал и смотрел почти с вызовом.

— Лина? Сбежала? Что за глупости вы несете?!

— Я только высказываю предположения.

— Оставьте свои предположения при себе. Мы с Линой обручились два месяца назад, должны были пожениться этой осенью. У нее экзамены кончились раньше, и она поехала на Рио-Негро с друзьями. Я должен был приехать через три недели. Мы договорились встретиться в Манаусе. Когда самолет приземлился, меня уже ждали в аэропорту ее друзья и полиция.

Он замолчал. Лицо его исказилось, как будто он снова с трудом сдерживал слезы. Роквуд поспешно спросил:

— Что случилось?

— Она пропала. Слышите? Вот что случилось! — Юноша почти кричал. — Они отправились вверх по реке, добрались до этой чертовой деревни. Индейцы были не слишком дружелюбны, поэтому пришлось заночевать в лесу. Лина рано ушла спать. Все видели, как она заходила в палатку. С ней в палатке была еще одна девушка, и она клянется, что, когда все укладывались, Лина уже спала. Утром они нашли пустой спальник и никаких следов вокруг. Ничего! Полиция обыскала джунгли, допросила местных, но все без толку. К тому же прошло три дня — пока остальные добрались до города, пока расшевелили полицейских, пока заполнили все бумажки. Они ничего больше не смогли сделать. Дождались меня, выразили сочувствие и улетели домой, вот и вся помощь.

Он горько сморщил губы и замотал головой, будто хотел вытрясти из нее безнадежность. Роквуд спросил:

— И что говорит полиция?

— О, у них много версий. Какой-то толстый команданте в Манаусе перечислил их мне, загибая пальцы: раз, ее мог утащить ягуар. Два, она могла утонуть в реке, или ее затащил в воду кайман. Три, ядовитые змеи. Четыре, индейцы. Пять, она просто заблудилась, свалилась в яму или промоину и сломала шею. Шесть…

Он махнул рукой и отвернулся. Глаза его опять заблестели. Роквуд сочувственно вздохнул.

— Не хочу показаться жестоким, Ллон, но… вы надеетесь ее найти? В одиночку, в незнакомых джунглях? Там, где полицейские ничего не добились? Извините, только, по-моему, намного больше шансов, что вы сами пропадете.

Парень пожал плечами и, не оборачиваясь, глухо спросил:

— А что еще я могу сделать?

Бореаль у керосинки замахал руками и заголосил:

— Кушанье готово. Обедать, обедать!

Ллон встал с бревна и, не взглянув на Роквуда, зашагал к реке. Фотограф догнал его, удержал за плечо и сказал:

— Вот что мы сделаем. Заночуем у мистера Маскуито. Все равно ночью по реке плыть невозможно. Дальше русло сужается, и мы наверняка напоремся на корягу и потонем к чертовой матери. Утром я быстро схожу к кампаса и сделаю фотографии. Много времени это не займет. А после обеда поплывем в вашу Маренгу.

Юноша так и не обернулся, но рука его накрыла ладонь Роквуда, и пальцы благодарно сжались.

* * *

Гасиенда синьора Маскуито выплыла из сумрака, как скелет выброшенного на берег и начисто обглоданного кита. За приземистой рощей белела веранда, и врезалась в небо крыша — чуть чернее, чем звездная чернота, позвоночник умершего гиганта. Пристань была затянута туманом, и в тумане желтело расплывчатое световое пятно. Когда лодка подплыла к мосткам почти вплотную, оказалось, что это фонарь. Фонарь покачивался в руке очень высокого человека в просторной рубашке и широченных ковбойских бомбачас. Роквуд принял его сначала за работника, но по суетливой улыбке Бореаля и его оглушительному воплю: «Приветствую, приветствую, амиго!» — быстро понял, что ошибся. Встречающий их на мостках был сам синьор Маскуито, хозяин гасиенды и добрый друг кампаса.

Синьор Маскуито наклонился с мостков и протянул руку, помогая Роквуду вылезти из лодки. Помощь была своевременной — ноги у американца за долгие часы сидения совсем занемели. И только выбравшись на причал, Роквуд понял, насколько Маскуито стар. Хотя тот и старался держаться прямо, волосы у него были совершенно седые и пушистые, как у очень пожилых людей. В свете фонаря они сияли вокруг макушки, подобно нимбу, и эффект портило лишь мельтешение бьющейся о фонарное стекло мошкары. Несколько тонких прядей свешивались на лоб, почти закрывая столь же седую бровь. В то же время морщин у Маскуито было не так уж много, а близко посаженные глаза остро поблескивали.

— Приветствую вас, — улыбнулся хозяин. — Бореаль сообщил о вашем прибытии. Он, правда, не упомянул вашего юного спутника.

Ллон, уже выбравшийся на мостки, смущенно кашлянул. Роквуд подумал, что английский старика чист и правилен, практически стерилен, как у всякого хорошо натасканного иностранца. Фотограф положил руку Ллону на плечо и подтолкнул паренька вперед.

— Это приобретение сделано нами в Вапуе в последнюю минуту. Знакомьтесь: Ллон Кравник, отважный исследователь джунглей. Он направляется в Маренгу, и я завтра вечером составлю ему компанию.

Бореаль сзади заворчал — до сей минуты он и не подозревал, что их планы изменились. Не обращая на индейца внимания, Роквуд улыбнулся синьору Маскуито со всей возможной любезностью. Старик протянул руку Ллону.

— Приятно, приятно видеть молодого человека, который вместо сидения в душном офисе или пьянства в баре посвятил себя исследованиям.

Ллон, кажется, собирался возразить, но Роквуд очень удачно толкнул его, пробираясь к берегу, так что юноша ограничился рукопожатием. Почему-то Роквуду казалось, что сейчас не время делиться с хозяином настоящей целью их поездки.

Бореаль и индейцы подхватили снаряжение, и по узкой тропинке они последовали за Маскуито в дом. Влажная почва чавкала под ногами, и дышали во всю мочь ночные джунгли справа и слева от тропы.

* * *

В голове у Роквуда как будто поселилось гнездо шершней. Ковыляя за непривычно молчаливым Бореалем и спотыкаясь то о вылезшие из земли корни, то о стебли лиан, он с ужасом вспоминал вчерашний вечер.

Ллон, как самый благоразумный из них, сразу пошел спать. Бореаль и Роквуд воздали должное ужину, состоявшему из свинины с фасолью и чесноком — местной разновидности фейджоа, утки под острым соусом, печеных бананов, сладкой рисовой каши и разнообразных фруктов. У Роквуда разболелся живот, и он с излишним усердием налег на виски, которого у хозяина оказалось несметное множество сортов. Сам Маскуито смаковал коньяк и посмеивался над ничего не смыслящей в благородных напитках молодежью. После третьего «Джонни Уокера» сознание Роквуда затуманилось, и дальнейшее вспоминалось отрывками. Сначала говорили о кампаса. Синьор Маскуито очень живо описал, как еще пять лет назад на рынке в Манаусе можно было за какие-то десять тысяч реалов купить настоящую человеческую голову — а нынче попадаются одни фальшивки. Роквуд, кажется, спросил, как отличить оригинальный товар от подделки, и тут Маскуито вышел из комнаты и вернулся с несколькими темными мешочками в ореоле пышных волос. При ближайшем рассмотрении мешочки оказались самыми настоящими сушеными головами. Глаза у них были аккуратно зашиты какой-то желтой травой, так же как и то место, откуда должна была начинаться шея, а губы заколоты бамбуковыми щепками. Маскуито со знанием дела толковал о магических свойствах травы, будто бы удерживающей внутри душу покойника и не дающей ей пуститься во все тяжкие и начать мстить своим убийцам. Затем он поведал о том, как головы вываривают в чанах и сушат, набив песком, и какой при этом стоит аромат. Роквуд отчетливо помнил, как он глядел на кожистые, продернутые желтым волокном веки, и как его затошнило, и как Маскуито заботливо проводил его до туалета. Бореаль в это время уже счастливо храпел, обнимая бутылку. Роквуд хотел пойти спать, но почему-то вернулся из туалета в гостиную. Вот тут-то началось самое интересное.

В гостиной стоял бильярдный стол, огромный, крытый ярко-зеленым сукном. На столе сидела рыжая обезьяна-ревун. Мешок на горле ревуна подрагивал, и казалось, что обезьяна пытается срыгнуть, но это ей никак не удается. С видом печального разбойника, чистящего любимый мушкет, обезьяна натирала мелом кий. Рядом стоял Маскуито и нежно гладил ревуна по затылку. Ревуна звали Габриелем, и был он, по утверждению Маскуито, умнее любого шимпанзе и услужливей лондонского метрдотеля. Хозяин предложил сыграть в американский пул, и Роквуд согласился, и это было зря, потому что ему никак не удавалось попасть в центр битка — шар подскакивал, будто насмехаясь над незадачливым игроком, а однажды кий соскользнул и чуть не порвал сукно. Маскуито, напротив, играл отменно и ловко проводил дуплеты, триплеты, а то и четверные. Проиграв первую партию, Роквуд решил еще выпить для меткости и выпил, после чего шары уж совсем распоясались и превратились не в шары, а в сушеные головы. Бить по головам было намного удобней, только кий все тянулся к черному битку, усмехающемуся белозубой усмешкой Бореаля. Усмешка Роквуда возмутила, и он ударил-таки по битку и загнал его в лузу, и на этом партия была окончена — он проиграл. Дальнейшего Роквуд не помнил, и это было, как он подозревал, к лучшему.

Очнулся американец утром в кровати с дикой головной болью. Во рту стоял отвратительный вкус столярного клея, стены комнаты то наплывали, то снова удалялись в игривом танце, а вопли попугаев за окном звучали, как пожарная сирена. И что самое ужасное, над ним склонилось заботливое лицо Бореаля. Наплывая в волнах характерного запаха, подобное луне, влекущей за собой потный прилив, лицо широко улыбнулось и сказало:

— Джерри, ну и загулял ты вчера. Ах, как нехорошо, амиго совсем не умеет пить.

Роквуд перегнулся за край кровати, и его вырвало.

Шлепая сейчас по лесу и прислушиваясь к хаканью мачете впереди, где Бореаль отсекал слишком нагло лезущие на тропу побеги и листья папоротника, Роквуд недоумевал: вправду ли он вчера играл в бильярд с Маскуито, и была ли обезьяна, и что там приключилось с головами. В лесу было жарко и душно, как во влажной сауне. С веток капало. Вдобавок у тропинки роилось облако мошкары, и Роквуду то и дело приходилось хлопать по щекам и по затылку, чтобы унять слишком ретивых кровососов. Голове, и без того гудящей, как колокол, это на пользу не шло.

…Когда американец с помощью Бореаля спустился в гостиную, Маскуито там не оказалось. Зато сидел на кушетке Ллон и нетерпеливо поглядывал на часы. На веранде был накрыт завтрак, но никаких следов владельца усадьбы (и обезьяны, к немалому облегчению Роквуда) не было и там. При виде еды американца затошнило. Выпив полбутылки воды, Роквуд спустился с веранды и принялся бесцельно бродить вокруг дома. Роща состояла в основном из шоколадных деревьев с шишками плодов на стволах. Американец плутал там, вороша ногами прелую листву и время от времени громко призывая хозяина. На задах рощи обнаружился сарай и в нем угрюмо ворчащий генератор. Имелись и еще какие-то постройки, то ли хозяйственные, то ли дома прислуги, но нигде — никого и ничего. Вернувшись на веранду, где Бореаль за обе щеки уплетал завтрак, Роквуд гневно спросил:

— Ну и где же твой Маскуито?

Бореаль заработал челюстями активней, глухо мыча и мотая головой, но тут вмешался Ллон:

— Я видел его утром. Странный старикан. Закинул на плечо какую-то древнюю винтовку и сказал, что отправляется проведать рощу. Кто-то ворует у него каучук, или что там из этих деревьев сочится. Сказал, что вернется после обеда. Да, еще он просил передать, чтобы вы его извинили — к охотникам за головами он с вами пойти не может. Что-то у них там разладилось. Похоже, они теперь не особенно дружат.

Роквуд перевел обвинительный взгляд на Бореаля. Индеец поспешно проглотил кусок лепешки и замахал руками:

— Амиго, честное слово, матерью клянусь — еще год назад… или два года — ох, память у старого индейца слабая, но не больше чем три года назад синьора Маскуито с кампаса водой было не разлить. Ты бы посмотрел и не отличил, где кампаса, а где Маскуито. Они были как братья.

Роквуд рухнул на стул и подпер руками тяжелую голову.

— Сначала этот старый мошенник поит меня до бесчувствия, потом вообще исчезает. Какие еще сюрпризы он нам приготовил?

Ллон вмешался:

— А может, ну их, ваших людоедов? Или сфотографируете их на обратном пути. Давайте я вам смешаю гоголь-моголь, и мы поплывем в Маренгу.

Роквуд содрогнулся. При одной мысли о сыром яйце желудок словно узлом скрутило. Он тряхнул головой, протер слезящиеся глаза и снова обернулся к Бореалю:

— Вот что, мой друг. Если синьор Маскуито так некрасиво нас кинул, в лес к кампаса меня поведешь ты.

Бореаль посерел.

— Нет, нет, амиго. Что ты, мы об этом не договаривались. К тому же бедный индеец не знает дороги.

— Дорога тут только одна.

Роквуд махнул рукой в сторону рощи и дальше. Через рощу тянулась узкая, засыпанная листвой тропка.

— Деревня милях в трех отсюда, а больше в округе ничего нет. Мы сходим туда и, если ты не будешь канителиться, обернемся часов за пять. Я сделаю пару фотографий, поболтаю с шаманом, ты переведешь. Компренде? Иначе никакого разговора о второй части твоего гонорара.

Не прислушиваясь к возмущенным воплям и к жалобным стенаниям, которые в изобилии полились из луженой глотки Бореаля, Роквуд отправился в ванную и с невыразимым наслаждением сунул больную голову под кран.

…Споткнувшись об очередной корень, Роквуд поднял глаза. Фотоаппараты оттягивали шею, так что наверх он глядел с немалым усилием. В ветвях высокого каучуконоса слева от тропы резвилось семейство длиннохвостых мартышек. Солнечные лучи красиво высвечивали золотистый мех зверьков, и Роквуд потянулся к камере. Он уже нацелился на самую крупную мартышку, когда Бореаль впереди захрипел, как неисправный насос. Американец обернулся. Из пятнистой, продольной и поперечной лесной тени выступили невысокие фигуры. Очень смуглые даже для здешних туземцев и очень низкорослые — нет, не пигмеи, но Бореалю разве что по плечо, а Роквуду так и вообще по грудь. В руках у двоих из них были бамбуковые трубки, и Роквуду сразу вспомнились рассказы о духовых ружьях и маленьких отравленных стрелах. Кожа на переносице нестерпимо зачесалась.

— Скажи им что-нибудь, — прошипел американец. — Скажи, что мы друзья.

Бореаль не подавал признаков жизни, только продолжал тихо похрипывать. Роквуд обеспокоился, а не хватил ли проводника с перепугу удар. Нахмурившись, американец принялся лихорадочно рыться в своем скудном испано-португальском словаре.

— Амиго. Вояжеро. Америка. Но хомбре буено де Америка, фотографо, десео фото де туо пуебло.

Индейцы переглянулись. Тот, что стоял впереди, седоватый, со сложной прической и красивыми татуировками на руках, открыл рот и громко рассмеялся. Пока Роквуд соображал, хорошо это или плохо, остальные кампаса присоединились к старшему. Они хохотали, держась за бока, а обладатель духового ружья даже уронил свою трубку и сам рухнул на землю. Роквуд нерешительно улыбнулся. Старший справился со смехом и заговорил на чистом английском:

— Вы бы видели выражение своего лица. Кук и каннибалы, ей-богу. Давно я так не смеялся.

Роквуд почувствовал себя полным идиотом. В самом деле, что он навоображал? Вполне возможно, что этот индеец — выпускник Гарварда и на порядок цивилизованней его, Роквуда. Двадцать первый век на дворе, а он — яд, головы, духовые ружья.

Между тем старший посерьезнел. Сделав своим товарищам знак замолчать, он подошел к американцу и заглянул ему в лицо. В черных глазах под тяжелыми веками не было и следа веселья.

— Я с удовольствием приглашу вас в поселок и отвечу на вопросы, но с одним условием. Поклянитесь, что вы ничего общего не имеете с Маскуито.

Американец моргнул.

— Мы и вправду остановились у него на вилле. Но, честное слово, я познакомился с ним только вчера, и знакомство было не из самых приятных.

Индеец испытующе смотрел на него некоторое время, а затем, видимо, удовлетворившись результатом осмотра, кивнул.

— Вы не врете.

Он развернулся и пошел по тропе, бросив через плечо.

— Идите за мной. И приведите в чувство своего товарища. Он уже посинел.

Проходя мимо Бореаля, Роквуд хлопнул проводника по плечу. Тот придушенно вякнул. После второго толчка Бореаль очнулся и, тяжело сопя и сетуя себе под нос, поплелся за кампаса.

* * *

Возвращался Роквуд усталый, но довольный. Память в обеих камерах была забита фотографиями. Кампаса, поначалу застенчивые, быстро освоились и с удовольствием ему позировали.

Поселок стоял на небольшой вырубке. Впрочем, поселком это было трудно назвать, потому что все жили в одном большом, крытом пальмовыми листьями доме. В нем обитало около пятнадцати семей. Женщины вместе готовили еду и присматривали за детьми. Мужчины охотились и выращивали тапиоку и бананы на маленькой заболоченной плантации. По поселку бродило несколько тощих собак, а у одного из мальчишек обнаружилась ручная змея. Мать мальчика, робко отводя глаза, поднесла американцу чашку с горячим напитком. Горьковатый травяной настой по вкусу напоминал мате, но был еще более ароматным и терпким.

Седоватый индеец — был он то ли вождем, то ли шаманом, Роквуд так до конца и не понял, — представился как Артур Доминго. Когда Роквуд удивленно поинтересовался, настоящее ли это имя, тонкие губы кампаса изогнулись в лукавой улыбке.

— Белый человек наверняка хочет вызнать истинное имя, чтобы причинить вред бедному индейцу.

Роквуд крякнул, озадаченно почесал в затылке и больше об имени не спрашивал. Оказалось, что синьор Доминго обучался в столичном университете на философском факультете и успел съездить на двухгодичную стажировку в Штаты — оттуда и превосходный английский. Его приглашали остаться преподавателем на кафедре, но он решил вернуться к своему народу. Судя по всему, встретили его отнюдь не шампанским и конфетти — об этой части своей биографии индеец упоминал лишь оговорками. Похоже, племя тогда находилось под сильным влиянием Маскуито, и влияние это синьору Доминго совсем не нравилось. Роквуда так и подмывало спросить, не этим ли разногласиям синьор Доминго обязан двумя бледными шрамами, отчетливо выступающими у него на груди, однако американец удержался. Вопрос показался ему неделикатным.

О головах синьор Доминго распространялся с гораздо меньшей охотой, чем Маскуито. После долгих уговоров он принес две съежившиеся древние мумии, но позировать с ними наотрез отказался.

— Вам, наверное, кажется, что кампаса сотни лет охотились за головами из природной жестокости?

— Нет, почему же. Вот, к примеру, у папуасов в Восточной Гвинее было что-то вроде культа. Воин должен был съесть сердце и мозг врага, иначе соплеменники его ни в грош не ставили.

Роквуд удовлетворенно улыбнулся — он любил прихвастнуть своими знаниями.

— Вероятно, многим папуасам вовсе не хотелось охотиться за черепами. Представляю несчастного жениха, которому родители невесты объявляют — если не принесешь трех черепов, не видать тебе нашей Дороти. И бедняга тащится в соседнее племя и отрезает голову такому же несчастному, замороченному предрассудками. В сущности, у нас творится то же самое, только вместо голов надо предъявить стабильную работу и счет в банке. То же дерьмо в другой упаковке. Ну, вот и у вас, наверное…

Индеец улыбался. Роквуд вновь почувствовал себя идиотом.

— Я что-то не так говорю?

— Нет, почему же. Очень любопытно вас послушать. Не потому, что то, что вы говорите, — истина, а потому, что так думает большинство ваших… соплеменников. Идемте со мной.

Роквуд недоуменно хмыкнул и последовал за кампаса. Они вышли к окраине поселка, и только тут американец заметил, что, кроме большой хижины, есть и еще одна, стоящая на отшибе. В отличие от общинного дома у этой хижины имелась дверь. Похоже, когда-то она прочно завязывалась лианами. Сухие плети до сих пор свисали с того, что можно было бы назвать дверной ручкой.

Кампаса остановился перед хижиной, сложил руки на груди и суховато, лекторским тоном сказал:

— Сюда приводили воина, убившего врага, сразу после убийства. Видите ли…

Тут он обернулся к Роквуду, и американец поразился мрачности его взгляда.

— Мои предки верили, что этот мир, мир леса и поселка, — лишь оболочка. Главное находится внутри.

Тут индеец постучал себя по голове и по груди.

— Для того чтобы пройти в настоящий мир и обрести там свою истинную душу, аратум, надо было выпить определенный настой. Вы бы назвали его наркотиком. К сожалению, принявший его делался необычайно агрессивен. Он отправлялся в лес, чтобы, во-первых, не повредить людям в поселке, и, во-вторых, увидеть недоступное обычному взгляду. Встреча с такими охотниками была смертельно опасна. А теперь самое интересное. Мои предки верили, что, убив человека, охотник терял истинную душу, зато обретал врага в призрачном мире. Чтобы вновь вернуться туда, ему надо было обезвредить убитого. Для этого он приносил голову своей жертвы в поселок. Все отверстия в голове зашивал шаман, чтобы душа навеки осталась заключена в своей прежней оболочке и не мстила убийце. Сам же воин должен был пройти трехдневное очищение — его запирали вот в этой вот хижине, без еды и воды, и знахарь заливал ему в ноздри табачный сок, чтобы злые духи не пришли и не похитили его разум. Только после этого он мог вернуться к людям и вновь попытаться обрести аратум.

Роквуд замотал головой.

— Не понял. Так что, убийства были чем-то вроде… побочного продукта в поисках истинного себя?

— Примерно.

Индеец усмехнулся.

— Если не считать того, что многие пристращались к этому порочному кругу, к настоям, которыми их поили после убийства. И все же главное было в другом.

Американец задумчиво щелкнул хижину, заглянул внутрь. Обычный шалаш. Внутри пахло сухой травой и тлением. Сквозь прохудившуюся крышу били косые солнечные лучи. Роквуд сделал еще несколько снимков и вышел.

Он внимательно поглядел на индейца и сказал:

— Последний вопрос. Вы все это рассказывали в прошлом времени. А что сейчас? Вы… вот вы сами — совершенно не верите ни в аратум, ни в другой мир и даже не пробовали этой вашей настойки?

Синьор Доминго улыбнулся.

— Какого ответа вы ожидаете? Вам хотелось бы, чтобы я рассказал, как, отведав настойки, зарезал десять белых путешественников?

Хотя губы индейца и улыбались, глаза оставались серьезными. Некстати вспомнилась история с невестой Кравника.

— Извините, еще один вопрос. Тут неподалеку в лесу пропала девушка. Американка. Вы ничего об этом не слышали?

Показалось, или в тонких чертах индейца и вправду промелькнул страх? Выражение было слишком мимолетным, чтобы Роквуд мог сказать наверняка.

— Полиция уже расспрашивала нас. Увы, мы ничего не знаем.

Развернувшись, кампаса зашагал к поселку. Роквуд, помедлив, двинулся за ним. Почему-то последним словам индейца он не поверил.

И все же поход, учитывая все предшествующие обстоятельства, сложился на редкость удачно. На обратном пути Роквуд даже начал насвистывать. Время перевалило далеко за полдень, но было еще светло. Пронизанный солнцем лес уже не пугал, а завораживал. Не портила настроения даже бесконечная воркотня Бореаля. Пока Роквуд кружил по поселку, тот, скорчившись, сидел на гнилом бревне на самой границе вырубки. Его здорово искусали комары, и вообще жизнь была ему немила.

— Амиго мог бы подумать о жене бедного индейца, о его детях и внуках…

— Брось, Бореаль, у тебя еще нет никаких внуков.

— Нет и не будет, если дети Бореаля умрут с голоду, оттого что их несчастный отец сгинул в сельве, а мать выплакала глаза с горя…

Странным образом эта болтовня успокаивала Роквуда. Когда они уже подходили к роще на границе владений Маскуито, он окончательно решил, что экспедиция удалась. Ну и что, если вместо кровожадных дикарей он набрел на выпускника университета? По фотографиям ведь этого не скажешь, а историю напишет кто-то другой — и совесть Роквуда будет чиста, если журналист вставит туда вселяющие ужас подробности. Теперь бы еще найти невесту Ллона… Почему-то в этом солнечном лесу не верилось, что девушка погибла. Забрела куда-нибудь, потерялась. Может, ее приютили в одном из рыбацких поселков. Может… Тишину прорезал громкий крик.

— Э-эй! Эхей-хей!

Роквуд поднял голову. По тропинке к ним во весь дух несся Ллон, вопя и размахивая руками.

Бореаль сзади удовлетворенно хмыкнул и сказал:

— Ну вот. Я же предупреждал амиго, что от беды не уйти. Не надо было нам возвращаться к пристани.

Ллон подбежал к ним и, задыхаясь, сказал:

— Индейцы… уф-ф… Индейцы увели лодку.

* * *

Они сидели на веранде. Солнце, повисев недолго над макушками деревьев, рухнуло в лес. Сумерки быстро сменялись темнотой. Звенели цикады, и лягушки в заводи затеяли вечерний концерт.

Ллон, примостившийся на ступеньках, мрачно хлебал виски. Роквуд, подумав, остановился на бутылке тепловатого пива. Покатав на языке горькую жидкость, он глотнул и сказал:

— Ну, объясните еще раз, что произошло.

— Говорю же вам — индейцы возились на пристани с нашим багажом. Я им велел сложить все заранее, чтобы отплыть, как только вы вернетесь. Вдруг показалась какая-то пирога с мотором. Подлетела к мосткам на сумасшедшей скорости. Там сидел старый индеец с длинными волосами и тетка, наверное, его жена. Они что-то прокричали нашим, те попрыгали в лодку и укатили вслед за стариком, только пена за кормой. Я бежал за ними по берегу и орал, пока не споткнулся о корень, чуть колено не вывихнул.

Ллон опустил бутылку и уставился на Роквуда.

— Что будем делать?

Роквуд растерялся. Он привык отвечать только за себя, а этот парнишка, похоже, считал его теперь главным. Между тем Ллон уже набычился и добавил:

— Вы мне обещали. Если бы я с вами не связался…

Роквуд почувствовал, что пора взять разговор в свои руки.

— Так. Не будем паниковать. Наверняка у Маскуито есть лодка.

Ллон хмыкнул.

— Думаете, я идиот? Я тут все оббегал в поисках лодочного сарая. Ничего.

Роквуд задумчиво помахал бутылкой.

— Может, он держит ее рядом с плантацией. Допустим, чтобы перевозить латекс или еще для чего-то. Должен же он ездить в город за припасами?

— А ведь вы правы. Какой же я олух!

Ллон хлопнул себя по лбу.

— Надо было сразу бежать на плантацию.

— Стоп. Вы хоть знаете, куда бежать?

Паренек энергично закивал.

— Я видел, как он утром шел вдоль берега. Здесь есть тропинка. Наверное, это недалеко: он же совсем старик, вряд ли бы он потащился за десять миль с тяжеленной винтовкой. Давайте я смотаюсь туда и пригоню лодку.

Он вскочил, уже готовый сорваться с места. Роквуд оглядел сумрачные джунгли. Что-то там попискивало, потрескивало и обреченно орало.

— Ну уж нет. Одного я вас не отпущу. Пойдем вместе. Загляните в дом и возьмите у Бореаля фонарь. Он ночью ни за что не вылезет в лес, так что пусть ждет здесь. Если мы разминемся с Маскуито, пускай расскажет ему о том, что случилось, и попросит лодку.

Ллон кивнул и понесся в дом. Через минуту он вернулся с фонарем в руках и с кривой ухмылкой на лице.

— Бореаль забился в спальню и закрыл ставни. Говорит, что нас похитят ночные духи, да и он не доживет до рассвета.

— Больше его слушайте. Вы проверили батарейку, работает?

Ллон в ответ помигал фонарем.

— Отлично. Пошли.

Они спустились с веранды и зашагали через рощу к реке.

* * *

Когда они добрались до плантации, уже совсем стемнело. Фонарь почти не помогал, а скорее, сгущал темноту. Световое пятно плясало по зарослям камыша и по веткам. Роквуд в сотый раз споткнулся, ступил в воду и зачертыхался, когда Ллон ухватил его за локоть и прошипел:

— Тс-с!

Из-за кудрявых верхушек каучуконосов выплыла луна. Огромная, кроваво-красная, она мгновенно утопила в себе бледный луч фонаря. Розоватое зарево высветило ровные ряды стволов и прикрепленных к ним горшков для сбора латекса. Стали видны даже белые струйки сока, будто деревья истекали молоком. На плантации происходило что-то странное. Сначала пригнувшийся к земле Роквуд различил высокий жужжащий звук — будто пение громадного шмеля или гудение пропеллера. И только затем он заметил порхающие среди стволов тени. Ллон у него за плечом громко сглотнул и прошептал:

— Колибри. Чтоб мне провалиться, это же колибри.

Размером с небольшую индейку, окруженные размытым ореолом крыльев, они и вправду походили на колибри. На очень больших колибри. Странные создания зависали рядом с деревьями. Вытянутые острые клювы — Роквуду издалека показалось, что не меньше фута длиной, — приникали к стволам.

— Что они, черт побери, делают?

— Разве вы не видите?

В голосе Ллона прозвучали нотки истерического веселья.

— Они воруют латекс.

Только сейчас Роквуд сообразил, что птицы — если это, конечно, были птицы — зависают рядом с белыми потеками латекса. Почему-то он был уверен, что, присмотревшись внимательней, увидел бы высовывающиеся из клювов длинные язычки, слизывающие сок.

— Это невероятно, Джерри. Невероятно и… прекрасно. Я…

Слова Ллона оборвал выстрел. Одна из птиц рухнула на землю в облаке рассыпавшихся перьев.

— Какого?!

Прежде чем Роквуд успел его удержать, Ллон встал во весь рост и начал оглядываться. Через поляну к ним уже спешил синьор Маскуито. В лунном свете он казался еще более длинным — будто ноги росли у него прямо из-под мышек. Он шел неверной прихрамывающей походкой, сжимая в руке винтовку.

— Нет, вы только поглядите на это, — стенал синьор Маскуито. — Грабеж! Наглый и беспардонный грабеж!

Сейчас в его чистом английском прорезался акцент, хотя Роквуд не мог понять какой. Скандинавский? Восточноевропейский? Американец шагнул вперед, гневно хмурясь:

— Синьор Маскуито, что вы творите? Это неизвестные науке птицы, возможно, эндемики. Может, здешняя популяция единственная на планете. А вы их стреляете, как кур.

Маскуито обернулся к нему. Глаза его в свете луны были бледными, почти прозрачными. Старик пожевал губами, будто хотел спросить, откуда Ровкуд свалился на его голову, но сказал лишь:

— Ах, мой американский друг. Вы так наивны. Никакие это не эндемики. Чудовища, сотворенные вудуиствующим мошенником Артуром Доминго или как он там себя называет. Он их специально создал, чтобы твари воровали мой латекс.

Роквуд тряхнул головой. В странном розовом свете, залившем все вокруг, происходящее казалось нереальным, дурной пьесой из театра абсурда. Длинный нелепый старик, древнее ружье, птицеобразные монстры. Что он, Джерри Роквуд с Лонг-Айленда, делает здесь? Собравшись, американец все же возразил:

— Синьор Маскуито, что вы говорите, какое вуду? Вы серьезный взрослый человек и должны понимать…

Его прервал вопль. Пронзительный и ужасный вопль разлетелся над плантацией, эхом отразился от воды и сгинул в тумане на том берегу. Роквуд вздрогнул. Крик повторился. Оглянувшись, американец пробормотал:

— Ллон? Где Ллон?

Прежде чем старик успел ответить, Роквуд подхватил фонарь и ринулся в сторону, откуда раздавался крик. Проломившись сквозь невысокий подлесок на краю плантации, он вылетел на небольшую продолговатую поляну. На одном конце поляны, совсем недалеко от Роквуда, стоял Ллон. Щеки у парня были белее мела, а подбородок трясся. Воспринимать то, что стояло у кромки леса на другой стороне, мозг Роквуда поначалу отказался. Американец просто смотрел и отказывался верить своим глазам.

Четко очерченная лунным светом, увиделась там девушка. Невысокая, худенькая, в изодранном комбинезоне. Босая. То есть девушкой кошмарное создание было ровно по плечи. Там, где должна была быть голова — и Роквуд с мгновенной ясностью осознал, какая именно голова, — на обрубке шеи покачивался светлый гладкий шар. Поначалу Роквуд принял материал за пластик, но по тусклому маслянистому блеску догадался, что это сырая резина. Что самое отвратительное, на месте лица какой-то шутник нарисовал углем два глаза и улыбающийся рот, как на детских воздушных шариках. В руках у чудовища был темный скулящий сверток, и, присмотревшись, Роквуд понял, что это ребенок. Маленькая туземная девочка. Может быть, Роквуд видел ее всего несколько часов назад, в поселке кампаса. Американец задохнулся и понял, что ноги его не держат. С усилием он поборол дрожь в коленях и оглянулся на Ллона. Парень что-то шептал. Зубы у него громко лязгали, и все же Роквуд различил имя, которое тот произносил непослушными губами.

— Лина? Лина?

Американец ухватил паренька за руку и громко прошипел:

— Не надо. Что бы это ни было, не зовите его. Нам нужна винтовка. Пойдем возьмем у Маскуито винтовку, оно не успеет убежать далеко.

Ллон шагнул вперед, как будто не слыша. Может, он и вправду не слышал. Роквуд потянул его обратно, к зарослям. Юноша с неожиданной силой освободил руку и побежал через поляну. Дальнейшее произошло за доли секунды.

Существо уронило младенца и качнулось навстречу Ллону. Тот крикнул еще раз — «Лина!» — и в следующее мгновение она была уже рядом с ним. Легким, очень нежным движением она пол ожил а ладонь ему на шею, и Роквуд понял, что девушка совсем невысока, не выше ребенка, потому что ей пришлось подняться на цыпочки и тянуться, чтобы обнять Ллона. Ллон приглушенно всхлипнул и вцепился в измятую ткань комбинезона, и уже в следующую секунду девушка развернулась, очень мягко, очень плавно, поэтому Роквуд и не понял сначала, что темный мяч у нее в руках — это голова Ллона. Так мягко повернулась она, огибая застывший в воздухе фонтанчик крови из разорванных артерий, а тело Ллона все еще стояло, все еще обнимало то, чего уже не было… Нарисованные глаза остановились на лице Роквуда. Американец вскрикнул, развернулся и побежал. Он ломился сквозь заросли, ветки стегали его по лицу, раздирали рубашку, а он бежал и кричал, не останавливаясь, пока воздух в легких не кончился. Тогда Роквуд споткнулся о корень и рухнул в благословенную черноту.

* * *

Ур-ур, ур-ур, напевал ветерок. Хлопала москитная сетка. Запутавшаяся в ней стрекоза билась, напрягая радужные крылья, билась и никак не могла освободиться.

Роквуд смотрел в потолок. Потолок покачивался, по нему скользили солнечные пятна и тени. Американцу казалось, что он на яхте, и яхта болтается посреди бескрайнего океана, и на многие мили вокруг нет ничего, кроме этой солнечной голубизны. Ур-ур, шурх-шурх. Роквуд моргнул, и иллюзия рассеялась.

Он лежал на кровати в своей спальне у Маскуито. Пошевелившись, американец обнаружил, что кисти рук утратили чувствительность, а плечи невыносимо ноют. Откинув назад голову, он понял почему. Его запястья были прочно прикручены веревками к изголовью кровати. С трудом изогнувшись и вытянув шею, он увидел, что ноги тоже связаны. События прошлой ночи накатили мутной волной, и Роквуда прошиб пот, и он заорал:

— Эй! Эй, кто-нибудь! Помогите! Я здесь!

На лестнице послышались шаркающие шаги. Дверь распахнулась, и на пороге спальни показался Маскуито. В руках у него был поднос с исходящим паром кофейником и двумя чашками, а также круассанами, маслом и джемом на маленькой тарелочке.

В дневном свете лицо хозяина гасиенды казалось высохшим и скелетообразным, будто он пролежал в склепе не меньше века, а перед этим над ним поработали не слишком умелые бальзамировщики. Ветер отдувал седые пряди со лба. На губах Маскуито играла широкая улыбка.

— Слава богу, вы очнулись. Я уже опасался, что придется посылать в Вапую за доктором. Хотя какие там доктора? Так, коновалы.

Роквуд дернул привязанными к кровати руками.

— Что тут, черт возьми, происходит? Кто меня связал? Вы? Зачем?

Маскуито аккуратно поставил поднос на столик у окна и опустился на стул рядом с кроватью.

— Вы переоцениваете мою физическую силу, мистер Роквуд. Хотя спасибо за лестное предположение. Мы связывали вас втроем — я, Ллон и ваш Бореаль. Если честно, я думал, что придется вас оглушить, но мы все же справились.

— Ллон? Но он…

Роквуд замотал головой. Комната опять поплыла, и на минуту ему показалось, что он все еще лежит на лесной вырубке, и стволы пальм вокруг заливает красным светом луна.

— Что произошло вчера ночью?

Маскуито хмыкнул.

— Я бы на вашем месте спросил, что произошло вчера днем.

Он наклонился над кроватью, и его водянистые глаза уставились прямо в лицо Роквуду.

— Скажите, кампаса вас чем-нибудь угощали? Вы ели или пили что-то в поселке?

— Какое это имеет отношение…

Роквуд замолчал. Потом неуверенно пробормотал:

— Да, кажется. Молодая женщина напоила меня чем-то вроде мате.

Маскуито невесело ухмыльнулся.

— Моя вина. Я должен был вас предупредить. Их новый вождь, называющий себя Артуром Доминго, очень не любит белых. Подозреваю, что индейцев он тоже не любит, да и вообще никого. Когда я в последний раз их навестил, он подкинул мне такую же свинью. К несчастью, я тогда не знал, в чем дело, и никто из моих домашних не понял. Я чуть не убил управляющего. Как видите, все слуги разбежались с плантации, а в Маренге меня, кажется, до сих пор считают буйнопомешанным.

Роквуд нахмурился.

— Вы хотите сказать…

— Они подсыпали вам в питье сильный наркотик. Эта дрянь вызывает галлюцинации и припадки агрессии. К счастью, я вернулся домой прежде, чем вы окончательно впали в безумие, и то нам троим с большим трудом удалось вас утихомирить.

Роквуд застонал. Давно он не чувствовал себя таким идиотом.

— Значит, все, что я видел…

— Не знаю, что вы видели, но кричали вы просто ужасно. Полночи нельзя было заснуть. Думаю, ваши вопли слышны были и в Маренге.

Говоря это, Маскуито принялся разматывать веревки. Роквуд заскрипел зубами — кровь хлынула в онемевшие кисти рук, и в пальцы будто впились раскаленные иглы. Подтянув руку поближе к глазам, он увидел, что запястья распухли, а кое-где веревка растерла их до крови. Кровь была даже на манжетах рубашки. Не слабо он, должно быть, метался.

— Как вы себя сейчас чувствуете?

Роквуд вздохнул.

— Как полный дурак.

Маскуито покачал головой и, налив в чашку кофе, протянул ее на блюдце американцу.

— Напрасно. Вы ни в чем не виноваты. Просто в следующий раз будете осмотрительней.

Роквуд сел на кровати и с трудом сомкнул пальцы на ручке чашки. Он отхлебнул кофе, и бодрящая горечь чуть рассеяла туман в его голове.

— А где остальные?

— Мистер Кравник на рассвете уплыл в деревню. Он, кажется, ищет свою невесту? Я хотел поплыть с ним, но кто-то должен был остаться и присматривать за вами, так что я отправил Бореаля. Мальчик просил передать, что сожалеет о том, что с вами случилось, и будет ждать вас в Маренге.

Американец стиснул зубы. Боже мой, какой идиот! Они могли еще вчера отправиться на поиски девушки, как и просил Ллон. Тогда не было бы этого позорища, не было бы и ночного кошмара. Впрочем, видения уже начали рассеиваться, ускользать из памяти, как уходит поутру дурной сон.

Двумя глотками прикончив кофе, Роквуд решительно вскочил с кровати. Его качнуло, но он вовремя ухватился за раму москитной сетки и удержался на ногах.

— Синьор Маскуито, спасибо вам огромное. Вы спасли мне жизнь.

Тот только замахал руками, но американец продолжил:

— Не отпирайтесь. Бог его знает, что бы я тут натворил, если бы не вы. Я этого никогда не забуду. Мне стыдно вас еще о чем-то просить, но не могли бы вы дать мне лодку? Я обещал Ллону, что помогу ему, и мне бы не хотелось…

— Конечно, я дам вам лодку.

Маскуито отставил собственную чашку и отряхнул с рубахи крошки. Он встал и озабоченно поглядел на Роквуда.

— Лодку я вам дам, только вы уверены, что сможете ее вести? Я не знаю, сколько продолжается действие наркотика. Если вам станет плохо на реке…

— Я прекрасно себя чувствую.

— Хотя бы позавтракайте. Силы вам понадобятся.

— Спасибо, я поем в деревне. Тут плыть часа два, не больше.

Маскуито с сомнением покачал головой, но возражать не стал. Он подождал, пока Роквуд торопливо натягивал ботинки, и они вместе спустились по лестнице: американец впереди, хозяин с подносом сзади. В гостиной обнаружились следы потасовки. Несколько стульев было перевернуто, а на ковре валялись осколки бутылки и растеклось темное пятно — видимо, пролитый коньяк. Бильярдный кий был сломан, и шары раскатились по всему полу. Роквуд, проходя через гостиную, виновато втянул голову в плечи. Толстый ковер глушил шаги. В распахнутые окна вливалась оглушительная птичья перекличка, и где-то неподалеку на реке гудел лодочный мотор. Поэтому Роквуд не сразу услышал странные звуки. Лишь подойдя уже к раскрытой двери веранды, он различил глухой, доносящийся снизу стук. Американец остановился так резко, что идущий сзади Маскуито чуть не налетел на него. К стуку присоединились сдавленные вопли, и с возрастающим удивлением Роквуд узнал пронзительный голос Бореаля.

— Что такое?

Американец развернулся и побежал к центру комнаты. Синьор Маскуито ступил в сторону и наблюдал за гостем. Глаза его возбужденно поблескивали.

Роквуд упал на колени и приложил ухо к жесткому ворсу. Определенно, крики доносились откуда-то снизу Роквуд вцепился в ковер и отшвырнул его в сторону. На гладком дощатом полу отчетливо проступили контуры люка. Задвижка была небольшой и неудобной. Пальцы Роквуда скользили, пока он наконец не нащупал неглубокий желобок. Обдирая ногти, он сдвинул щеколду и откинул крышку. Из черного отверстия пахнуло сыростью и почему-то уксусом, и отчетливо прозвучал крик:

— Амиго, берегись!

А потом сорок фунтов рыжего ревуна свалились на Роквуда откуда-то сверху и, вереща, царапаясь и кусаясь, спихнули американца вниз, в темноту.

* * *

Они сидели в подвале уже довольно долго. Сначала циферблат наручных часов Роквуда флюоресцировал, но постепенно угас. Другого света здесь не было. Бореаль непрерывно трясся и молился Деве Марии, Младенцу Иисусу и Матери Всего Скана-Вампа вперемешку на португальском, английском и на своем родном языке. Индеец был убежден, что из подвала им живыми не выбраться. В глубине души Роквуд был тоже в этом уверен. Падая, он подвернул лодыжку и рассек о ступеньку лоб. Теперь кровь заливала глаза, и Роквуд механически ее отирал, хотя видеть в этой темноте было все равно нечего. Больше всего американца раздражало то, что он до сих пор ни черта не понимал.

Индеец сидел в подвале со вчерашнего вечера. Из его бессвязного лепета Роквуд с грехом пополам сложил картину того, что произошло накануне. Незадолго до полуночи Бореаль услышал крики и высунулся в окно.

— Глупый индеец, почти совсем слепой. Я принял их поначалу за вас с синьором Ллоном, и я услышал, как амиго кричит, и я выбежал навстречу. Лучше бы я умер на месте, потому что тело мое тогда бы пожрали оборотни, но душа бы улетела прямо в рай. А теперь ее выпьют гаса напьендо, и я вечно буду скитаться по болотам бездомным призраком…

В конце концов Роквуду удалось добиться от Бореаля более-менее внятного рассказа. От услышанного его снова бросило в пот.

В лунном свете перепуганный индеец увидел необычную процессию. Впереди шагал Маскуито с винтовкой. За ним похожие на людей существа с головами из каучука — гаса напьендо, если верить Бореалю, но в последнем Роквуд как раз сомневался, — несли обезглавленное тело Ллона. Еще два чудовища тащили его, Роквуда. По словам Бореаля, он вырывался и ужасно кричал, так что даже могучие призраки с трудом его удерживали. От страха индеец потерял сознание, а очнулся уже запертым в подвале.

Стряхнув с себя дрожащего Бореаля, Роквуд обошел их тюрьму. Подвал был довольно велик. Вытянув перед собой руки, Роквуд направился вглубь и сразу же наткнулся на большой чан, от которого несло уксусом. Опустив в чан пальцы, он нащупал упругую поверхность и, поразмыслив, догадался, что это коагулирующий каучук. Вокруг стояло не меньше десятка таких котлов. Похоже, производство у Маскуито было налажено основательно. Роквуд отстраненно подумал, что, если вся эта резина идет на головы, ходячих покойников тут должно быть не меньше нескольких сотен.

Выключателя в подвале не оказалось. Никакого выхода, кроме крутой лесенки, ведущей к люку, тоже не было. Нога у Роквуда разболелась просто невыносимо. Закончив обход, американец рухнул на пол рядом с Бореалем, привалился к холодной стене и принялся ждать.

Ждать пришлось долго. Роквуд почти уже уверил себя, что все происходящее — лишь продолжение ночного кошмара, когда над головой простучали шаги, и крышка люка откинулась. Голос Маскуито прокаркал сверху:

— Выходите. И чтобы без фокусов — у меня тут заряженное ружье. Индеец пусть остается внизу.

Когда Роквуд, моргая, щурясь и постанывая от боли в лодыжке, перевалился через край люка, в лицо ему ударил красноватый свет заходящего солнца. В этом свете американец не сразу разглядел державшего его на прицеле человека — а когда разглядел, чуть не грохнулся обратно в подвал.

* * *

Роквуд сидел на диване. На столике перед ним стоял бокал виски с тающим льдом. Рядом лежали обе камеры. У выхода на веранду валялись сапоги Маскуито с высовывающимися из голенищ протезами. Только сейчас Роквуд понял, зачем хозяин таскал такие широкие штаны — в них легко было спрятать ходули, увеличивающие рост почти на пятнадцать дюймов. Расхаживающий сейчас по комнате человечек был совсем невысок. Челка у него над глазом подрагивала, и весь он дергался — при этом не забывая, впрочем, направлять на Роквуда ствол винтовки. Без накладного носа и грима лицо его было столь узнаваемо, что Роквуд недоумевал: как он сразу не догадался? И тут же напоминал себе, что происходящее — лишь наркотический сон, бред, потому что реальностью это быть никак не могло.

…Очнувшись от первого шока, Роквуд просипел:

— Это невозможно. Вы умерли. Вы покончили с собой шестьдесят лет назад, и ваш труп сожгли. Я это еще в школе проходил.

Человечек визгливо расхохотался.

— Сожгли? Дорогой мой, конечно же, сожгли. Иначе проклятые русские быстро бы поняли, что меня упустили. А так — найти подходящего двойника, вставить ему парочку золотых зубов и хорошенько подпустить огоньку, чтобы уже ничего нельзя было сказать наверняка. Бедняжка Ева так до конца и была уверена, что обвенчался с ней именно я. Но я, увы, не склонен к брачным узам.

Роквуд сжал голову ладонями. На мгновение он пожалел, что не может расколоть свой череп, как орех.

— Это бессмыслица. Даже если вы выжили и ухитрились сбежать в Бразилию… Сколько вам сейчас должно быть лет? Сто десять, сто двадцать?

Человек усмехнулся.

— Сто восемнадцать, если быть точными. Милый мой американский дурачок, вы и не представляете, чего достигла наука рейха. Когда вы помогали русским громить мои войска, вы отбросили человечество на сто, на тысячу лет назад. Если бы наши ученые могли продолжать исследования, люди давно бы уже вышли в космос и покорили галактику. Человек был бы велик, неуязвим, бессмертен. Посмотрите на меня — и это то, что наработали за десять жалких лет. Если бы мы продержались еще немного, если бы Шуман довел до конца свои опыты… Э, да что говорить. Вместо того чтобы вести человечество к звездам, я вынужден был прятаться в грязном лесу и якшаться с дикими колдунами. Но, знаете, в конечном счете все вышло не так уж плохо. Вы не слышали, что когда-то тут была территория инков? У этих инкских мошенников с их резиновыми мячами были в запасе неплохие трюки…

Человечек снова захихикал. Плечи его затряслись, ствол винтовки заходил ходуном. Роквуд подумал, что древнее ружье вполне может дать осечку. Если быстро пересечь комнату и перехватить винтовку…

Бывший синьор Маскуито перестал смеяться так же резко, как начал. Он выпрямился и стал как будто выше. Смешной клок волос над бровью уже не казался смешным. В глазах старика медленно разгоралось темное пламя — и Роквуд понял, что, тот самый или нет, этот человек совершенно безумен и смертельно опасен.

— Мне надоело прятаться. Надоело корчиться в норе, как загнанный зверь при звуке рога загонщика. Надоело скрывать под маской свое лицо. Я ждал слишком долго. Но теперь час настал. Ваше появление было знаком. И вы — именно вы, представитель народа, который считает себя господами Земли, — вы понесете миру эту весть. Возьмите камеру, Роквуд. Я хочу, чтобы вы сфотографировали мою армию.

Он отступил от двери, и в глаза Роквуду ударило низкое солнце. Розовые лучи отразились от листьев, от оконных стекол, от полированной крышки стола и от бесчисленных резиновых шаров. Молчаливое воинство заполнило веранду, лестницу, площадку перед домом, рощу и дорожку, ведущую к реке. Смуглые тела стояли ровными рядами, резиновые головы застыли на обрубках шей, и мириады нарисованных глаз глядели на Роквуда. Он задохнулся.

Человечек ступил на порог и вскинул руку в давнем приветствии. Сотни рук взметнулись в ту же секунду в едином жесте, как плавник подпрыгнувшего над водой дракона.

— Разве это не прекрасно, Роквуд? Одно тело, одно сознание — видели ли вы еще где-то подобное?

В первом ряду стояли Ллон и Лина. Новая голова Ллона была чуть больше прежней, и Роквуд подумал, что ему не хватает оттопыренных ушей. На одежде паренька запеклась кровь. Он держал свою невесту за руку, и та прислонилась к его плечу, как могла бы прислониться и в жизни.

Роквуд шагнул к двери.

Сбоку хмыкнуло:

— Этот дрессированный павиан Доминго думал помешать мне. Скрывал от меня свои жалкие секреты, воровал мой латекс. Ха. Сам же и поплатился. Девочка порезвится у него в поселке, порезвится, пока там не останется живых. А потом она приведет еще…

Роквуд и сам не заметил, как ноги вынесли его на веранду. Нарисованные глаза Ллона оказались совсем рядом. Сейчас, вблизи, фотограф увидел, что резиновые шары пришиты к телам желтоватым волокном, тем самым, которым стянуты были шейные отверстия мертвых голов. Концы нитки торчали, шов был грубым, но крепким. Роквуд обнаружил, что сознание его плывет. «Я сплю, — подумал он. — Или спятил. Или и то, и другое одновременно». Поэтому он не особенно удивился, когда угольные губы Ллона дрогнули. Две черные полоски шевельнулись еще и еще раз. Роквуд не умел читать по губам, однако эти два слова он понял без труда. Нога трупа дернулась, и к ботинку Роквуда подкатилась пустая бутылка из-под виски, забытая на веранде. Он посмотрел на бутылку. На Ллона. Снова на бутылку. А потом одним быстрым движением нагнулся, сжал в кулаке узкое горлышко и, распрямившись, что было силы ударил по улыбнувшемуся шару.

В бильярде Джерри Роквуд был не силен, зато его всегда выбирали отбивающим школьной команды по бейсболу.

Бутылка свистнула и упруго отскочила от мяча. Удар был так силен, что Роквуду чуть не вывернуло плечо. Нитки затрещали. Лопнули всего два или три волоконца, но и этого оказалось достаточно — уже по собственной воле мяч поднатужился и выдрал оставшиеся нити. Безголовое тело еще не успело упасть, а мяч подпрыгнул и легко, будто играючи ударил по каучуковому шару на плечах стоящего в следующем ряду. Вот уже два мяча разлетелись в разные стороны, сшибаясь и отскакивая, и вскоре воздух над рощей заполнился мечущимися во все стороны шарами. Они отлетали от стволов пальм, пружинили от стен дома и друг от друга и сбивали все новые и новые шары. Роквуд отстраненно подумал, что чем-то это напоминает пляжный волейбол. Кругом стоял оглушительный грохот. Бились стекла. Лопались доски веранды. Трещали сломанные ветки, и низко гудели шары. Сзади закричали. Роквуд обернулся — как раз вовремя, чтобы увидеть, как человечек вскидывает к плечу винтовку. Что-то тонкое и легкое пронеслось мимо американца, что-то быстрыми шагами пересекло веранду. Девушка в испачканном землей комбинезоне. Выстрел грохнул, и взвизгнула пуля, отлетев от матовой поверхности шара. А потом Лина настигла человечка, и двое повалились на пол, и человечек заорал пронзительно и ужасно, и винтовка грохнула еще раз. И все затихло.

Солнце опускалось за верхушки рощи. Роквуд, прищурившись, смотрел, как сотни каучуковых шаров, нарушая все законы физики, поднимаются в небо, плывут над деревьями, над крышей и исчезают в расплавленном солнечном золоте. Роквуду показалось, что один из шаров обернулся и подмигнул ему на прощание, но это уже наверняка было обманом зрения.

Американец сел на ступеньку, обхватил колени руками и стал ждать, что будет дальше.

## Николай Желунов. ФИОЛЕТОВАЯ РУМБА

14 июня 1941 года, пригород Гаваны, Куба, 20:45

Едва Рохо увидел свет фар на шоссе внизу — одним ударом кувалды выбил ось из трака гусеничной ленты, и кусок металла глухо стукнул о спрессованный грунт горной дороги. Я сделал шаг навстречу приближающимся огням, вскинул руку вверх.

Длинный красный «роллс-ройс», не замедляя хода, пронесся мимо — но затем резко затормозил и рывками откатился назад. В полумраке я смутно видел, как заскользила вниз непроницаемая пленка над пассажирской дверцей.

– ¿А usted el problema?

— Простите за вторжение, господа, — сказал я по-немецки, — у меня возникли небольшие трудности с техникой. Мне нужно в Альмендарес, нам случайно не по пути?

Силуэт на фоне мягкого света, льющегося из салона, шевельнулся и замер. Человек с явным сомнением смотрел на мою гусеничную колымагу у обочины и перемазанную физиономию Рохо Санчеса рядом. В белых скалах над дорогой сонно скрипели цикады — словно катались сухие семечки в маракасах.

Я знал, что нам по пути, и пассажиры автомобиля знали — но человеку окна не спешил оказать мне помощь.

— Прошу тебя, Генрих, поможем этому господину, — раздался глубокий женский голос у него за спиной, женщина говорила по-немецки. — Мы тоже едем в Альмендарес. Вы ведь на прием к послу?

Я кивнул:

— Вы весьма догадливы, фройляйн.

— Садитесь рядом с шофером, — неприветливо бросил мужчина.

— Благодарю вас.

Автомобиль взрыкнул и с урчанием пополз вверх по шоссе. Далеко под нами пламенел подожженный алым закатным солнцем серп Гаванского залива. Столица острова готовилась к пятничной ночи: под медные взрывы джаза и стоны танго, под завывание клаксоновой капеллы заполнивших улицы «кадиллаков», в шелесте легких, ничего не скрывающих платьев на набережных и блеске птичьих перьев кабаре «Тропикана». Сияющий электроулей, порочный экзотический манок для буржуа со всех пределов Атлантики. Я надвинул шляпу на глаза и осторожно рассматривал спутников в зеркало заднего вида. Девушка наградила мужчину благодарной улыбкой — тот снисходительно кивнул в ответ. Пепельная блондинка, лет двадцати пяти, в кремовом вечернем платье из шелка, с тонкой линией губ и странными, словно всегда удивленными глазами цвета морской волны. Тропический загар лишь едва коснулся ее северной кожи. На открытой груди искрилась золотая нить в бриллиантовой обсыпке. Какая-нибудь опасная сволочь, уверен.

— Артур Линдберг, не так ли? — спросила блондинка. — Я ведь знаю вас.

— Помилуйте, но как?.. — разыграл я удивление. Не сомневался — меня взяли на карандаш еще до моего приезда в Гавану.

— Генрих мне о вас рассказывал не далее как сегодня утром. А теперь делает вид, что вас не узнает, — она рассмеялась, — такова его работа. Все, кто служит Великой Германии на этом острове, нам интересны. Мое имя Урсула, Урсула Майринк.

Я перегнулся через сиденье, чтобы приложиться губами к ее руке, затянутой в шелковую перчатку до локтя. От перчатки исходил едва ощутимый аромат роз.

— Артур Линдберг, к вашим услугам.

— Генрих фон Бигенау, — представился мужчина. Мы крепко пожали руки и встретились взглядами. В его серых глазах я прочел: даже не смотри на нее, понял?

Я хорошо знал Бигенау заочно — и, конечно же, он тоже знал меня. Вернее, мое прикрытие. Прекрасно сложенный, хотя и невысокого роста, темноволосый, с короткими усиками над влажной щелью рта. Высокий лоб выдавал интеллектуала, презрительные складки в углах губ — циника. В грубоватых и одновременно изысканных чертах его лица было что-то от довоенных уголовных хроник. Сжав руку Урсулы, он напряженно смотрел на меня, и воздух в салоне казался наэлектризованным от его взгляда, будто перед штормом.

— Веселей, Линдберг, — рассмеялся он вдруг. — Вы не на польском фронте и не в Испании. Я не выпалю в вас горчичным газом из задницы.

Урсула залилась краской, я из вежливости ухмыльнулся. То, что выходило из его рта, мало отличалось от того, что выходит из задницы.

Альмендарес приветствовал нас влажной океанской духотой, звуками гитар и труб, шелестом пальм. Вилла германского посла Хиккерсбергера сияла огнями. Я представился послу и его супруге, вытерпел дежурный разговор о делах в Берлине и затем выскользнул на веранду. Здесь у мраморного парапета мужчины в белых смокингах раскуривали сигары. В подсвеченном фонтане среди живых цветов ошалело сновали золотисто-алые рыбины.

— Слышишь музыку? Ты слышишь эту музыку?

Я обернулся, но за моей спиной лишь рододендрон покачивал в сумраке широкими листьями.

Да, где-то на верхних этажах виллы струнный квартет наигрывал Моцарта, но я знал, речь о другой музыке — о нет, о другой. Лиловый, источенный космическим гнусом, вплывал в черное небо исполинский фонарь луны, и сердце мое наполнялось смутным беспокойством — как всегда в полнолуние.

— Хайль Гитлер и буэнос ночес, сеньор.

Стальной паук покачивался на королевской пальме головой вниз, приветливо посверкивая безглазой физиономией в мой адрес.

— Ты зачем туда залез, дитя природы?

— Высматриваю еврея или коммуниста, чтобы сдать в гестапо. Извините, это шутка, конечно же. Мы с коллегами-сомелье взобрались на деревья, чтобы не мешать вашей вечеринке. Но я вижу, вы желаете сигару?

— В хороших домах сперва предлагают бокал рома.

— А у господина Хиккерсбергера даже чаю с булочкой пожалеют. Извините, шутка.

Я заметил в лунном свете висящих тут и там на пальмах механических слуг. Действительно, припомнил я, в Латинской Америке много оригинальных обычаев. В Мексике, по слухам, Троцкий пил местную водку с солью. Сомелье ловко извлек из ночного мрака бутылку рома, швырнул в бокал лед и плеснул бурой жидкости.

— Вам побольше или поменьше этой вкусной отравы?

— Не жадничай, ожившая сковородка.

Он наполнил бокал до краев. Я завороженно следил за тем, как струйки пара вырывались из стальных сочленений его гибких манипуляторов, — но думал я о другом. Сейчас крошечный серебряный клещ, оставленный мною под сиденьем «роллс-ройса» фон Бигенау, ожил, разыскал щель в скрипучей кожаной обивке кресла и забился глубоко-глубоко, выставив лишь усик микрофона. Где-то неподалеку Рохо Санчес, сверившись с часами, открыл багажник тракохода, и передатчик под его смуглыми пальцами налился оранжевым теплом ламп. Рохо слышал, как шофер Бигенау тяжело вздыхает в автомобиле, как он шумно зажигает папиросу… и как вполголоса кроет немецких хозяев.

— Ты слышишь музыку? Слышишь, черт подери?

Голос девушки. Я снова поискал его источник — но снова я совсем один. Внизу смеялись женщины, звенели бокалы с шампанским. Должно быть, то Луна говорит со мной голосом Урсулы Майринк.

— Это не ты? — спросил я слугу, висящего на дереве.

— Смотря о чем вы, — безглазое, безносое, абсолютно плоское лицо в облачках пара повернулось ко мне с интересом.

— Про музыку сейчас говорил женским голосом — ты?

— Полагаю, это ром у вас внутри разговаривает, сеньор. Извините, шутка.

— Прекрати извиняться, или мы навсегда поссоримся. Давай свою сигару.

Отсюда мне хорошо было видно собравшееся внизу, на веранде, общество. Здесь, в Гаване, крупная немецкая колония — больше разве что советская. И между этими двумя сообществами, такими праздными и беспечными на вид, — скрытое кипение бешенства. Стоит сорвать крышку с этого котла, и в клокочущем аду погибнут многие из тех, кто сейчас сонно потягивает коктейли под мяукающие звуки румбы. Слишком ценный это кусок — заросший сахарным тростником остров Куба, слишком удобный плацдарм для захвата латиноамериканского континента под самым носом у вашингтонских воротил.

Сладкий табачный дым прозрачными змеями лежал в душном воздухе.

Луна неумолимо карабкалась в зенит, а вечеринка становилась жарче. Моя работа начнется, когда ром и шнапс как следует растворятся в крови веселых арийцев там, внизу. Когда они станут мягкими, готовыми на опасные откровенности. Но откуда, откуда эта странная музыка? Я закрыл глаза и прислушался. Где-то глубоко под домом гремели тамтамы, их ритмичная дрожь эхом отзывалась в кончиках пальцев.

— Налей-ка еще рому, механический чудак.

Забулькало.

— Ах, — сказали за спиной, — вот вы где.

Урсула Майринк взяла меня за руку. Я без звука смотрел в ее глаза — в них отражалась фиолетовая сумасшедшая Луна.

— Пожалуйста, не сердитесь на Генриха. Мы с ним недавно вместе, он ревнует меня к каждой пальме. Вы не обиделись?

Я пожал плечами: что мне за дело.

— Артур, мне кажется, вы интересный человек. Я хотела бы увидеться с вами как-нибудь еще раз.

— Это маленький остров. Случай представится скоро.

Она хотела добавить что-то, но, словно опомнившись, сделала шаг назад и опустила ресницы.

— Урсула? Урсула, ты здесь? — Генрих поднимался по мраморной лестнице. Заметив нас, он замер.

— Ах, и вы тут. Тем лучше. Идемте со мной. Идемте, это не просьба, гауптштурмфюрер Линдберг.

Я выплеснул остатки рома в кусты.

Мы спускались по лестнице: впереди Генрих под руку со своей дамой, следом шагал я. Странные звуки, которые я принял за музыку, доносились снизу, из багрового сияния, напомнившего мне преисподнюю. С нами были еще несколько гостей — шестеро мужчин и две женщины.

Мы все собрались в небольшой круглой комнате с кафельным полом и покрытыми влажной пленкой каменными стенами. Под потолком тускло горели вымазанные алой краской электрические лампы: у меня мелькнула мысль о фотолаборатории. Тем временем Генрих захлопнул тяжелую стальную дверь и скомандовал:

— Зумеш, прошу вас.

Его помощник откатил в сторону ширму из дерева, и все до единого гости вздрогнули. Женщины закрыли лица руками, лишь Урсула осталась недвижима, только слегка побледнела. Тамтамы смолкли, и теперь все, что мы слышали, — грохот собственных сердец.

За ширмой находилась клетка с толстыми стальными прутьями. В ней на крюках висел окровавленный, голый по пояс мужчина.


15 июня 1941 года, гараж Рохо Санчеса, бухта Ла-Чоррера, Гавана, 3:16

— Не шевелитесь, камрад, или я перережу артерию, — трясущимся от страха голосом сказал Рохо, — я не хирург, а всего лишь техник.

Я сжал зубами кусок пальмового дерева, чувствуя, как волокнистая мякоть между моими челюстями превращается в труху. Боже, отчего ты создал пальмы такими мягкими и ломкими! Свет одинокой лампы под потолком казался болезненно ярким, обжигающим глаза. Пахло машинным маслом, едким щелоком — и моим потом.

— Осталось немного, — словно извиняясь, сообщил мой товарищ.

Острая боль в затылке на мгновение стала невыносимой. Я рванулся, растягивая — разрывая! — ремни, застегнутые Санчесом вокруг моих кистей, — и в этот момент наступило облегчение. Жарко защипало шею — Рохо обрабатывал рану спиртом.

— Можно прикрыть волосами — шрам будет незаметным, — мягко сказал он, отстегивая ремни, — поглядите-ка, — голос его потеплел, — тут камрад Сталин!

Забыв о боли, я смотрел на покрытый моей кровью металлический кругляш в короткой сетке проводков…

…В тот момент мы стояли полукругом, молча, не зная, что можно сказать или сделать — восемь человек, которые еще две минуты назад развлекались, потягивали напитки и слушали Моцарта: сейчас нас всех будто бы одновременно ударили под дых.

— Зумеш, программа четыре, — сказал Генрих, — смотрите внимательно, господа.

Фон Бигенау был невысок ростом, но Зумеш даже рядом с ним казался настоящим карликом. Тощий, с гладкой, как бильярдный шар, головой, в черных круглых очках, он напоминал клоуна из шоу уродцев. В его движениях сквозила грация манекена. Бигенау нажал кнопку на пульте, и вновь загремели тамтамы («Они заглушают крики», — прошептал голос в моем мозгу). Зумеш вытер пальцы об окровавленный фартук из бурой кожи и включил миниатюрную дисковую электропилу. В маленьком помещении ее жужжащий звук казался удивительно громким, зубоврачебным, и я мысленно сказал себе: что бы сейчас ни произошло, ты должен оставаться бесстрастным и холодным, как якутский лед.

Человек, висевший на крюках, был без сознания, но когда серебристый диск пилы коснулся его, немедленно пришел в себя и взвыл от боли. Я запомнил его загорелое, покрытое родинками лицо, густые брови и крупный греческий нос с горбинкой.

— Всем смотреть! — рявкнул Бигенау. В его ладони сверкнул серебряный пистолет.

Мы смотрели. Зумеш работал размеренно, не спеша. Густые красные капли растекались по кафельному полу. Человек кричал по-испански, проклинал нас на все лады. Одна из руку него была свободна от пут — он вцепился ею в прутья решетки и с силой тряс их.

Мы смотрели. В какой-то момент Зумеш слишком надавил, и лезвие пилы сломалось с легким треском.

— Шайзе, — бесстрастно выдал Зумеш неожиданно высоким, почти девичьим голоском.

— Программа одиннадцать, — сказал Генрих таким тоном, будто сообщил кому-то текущее время.

Мы смотрели, как Зумеш быстро накалил на горелке металлическую иглу и вновь склонился над человеком в клетке. Мы видели, как своей второй свободной рукой несчастный гнул и мял стальные прутья решетки — словно они были из пластилина. Я буду видеть эту сцену в кошмарных снах до конца моей жизни. Эти крики и запах горелого мяса никогда не уйдут из моей памяти. Вы скажете, я должен был вмешаться, сделать хоть что-то — но я знал на собственном опыте: на месте человека, которому хочешь прийти на помощь в подобной ситуации, в следующий миг окажешься сам. Одна из присутствующих женщин опустилась без чувств на пол — и ее спутник не решился даже пошевелиться, чтобы помочь ей. Урсула встретилась со мной взглядом и отвела глаза. Лицо ее было серым, как вата, ресницы дрожали.

Человек в клетке снова повис без движения.

— Достаточно, — бросил Генрих.

Тогда Зумеш одним натренированным ударом вбил металлический ломик своей жертве в левую сторону груди.

— Благодарю вас за внимание, но это еще не все, — фон Бигенау был само спокойствие и любезность. — Итак, геноссен, этот субъект является… являлся большевистским агентом в нашем тропическом раю. Сейчас вы увидите кое-что интересное. Как вы уже поняли, я тщательно отобрал вас из числа гостей и пригласил сюда не развлечения ради.

Он мечтательно улыбнулся одними уголками губ.

— Смотрите внимательно. Зумеш!

Лысый человечек в черных очках рассек скальпелем кожу на затылке жертвы и извлек оттуда нечто. Он промыл это нечто в тазике и по очереди показал всем нам. Даже даму, упавшую в обморок, привели в сознание, дабы она убедилась, что находится тут не развлечения ради.

Предмет представлял собой круглый кусочек металла размером с монету в десять пфеннигов — в путанице тончайших стальных нитей. Сходство с монетой усиливало четкое голографическое изображение Вождя Народов на одной из сторон: этот гордый усатый профиль невозможно ни с чем спутать.

— Данный мини-прибор, — отчеканил Бигенау, — секретное оружие Советов. С помощью такого имплантированного в затылок средства, начиненного микроэлектроникой, их агенты получают боевые сверхпреимущества — к счастью, только в стрессовых ситуациях. Видели, что стало с прутьями клетки? Конечно, демонстрация была нелегкой для некоторых из вас, но я хочу, геноссен, чтобы полученные вами знания были наглядными. Мы полагаем, с помощью этих сталинских штучек Советы могут держать агентов под контролем, управлять ими на расстоянии. Как вы могли убедиться, гестапо все равно сильнее этих крыс в человеческом обличье. Крыс мы будем убивать, господа. Или мы их — или они нас…


— …Знаю этого Зумеша, — печально вздохнул Санчес после моего рассказа. Он взял со стола свой кожаный шлем, повертел в руках и медленно положил обратно. Затем обтер седые усы платком. Я терпеливо ждал. — Мы вместе работали на Мальте, в химических лабораториях Круппа, много лет назад. Его прозвали Канарейкой за поразительный тонкий голос. Вы знаете, когда-то он был великим мастером-механистом… Его испортила женщина, бывшая монахиня по имени Фрида. Чем там они занимались в ее спальне — нам не узнать, однако я слышал, она надругалась над его чувствами. А ведь он боготворил ее. Ох-ох, бедняга потерял волосы, нервные клетки и веру в род людской. Ходят слухи, что впоследствии он заменял какие-то части своего тела механикой — но началась война, и я потерял его след. А Фрида спокойно живет на Мальте, она состарилась и вернулась в монастырь.

Сквозь щель под дверью гаража пробивался белесый утренний свет.

— Санчес, — я ощупал повязку, — даже когда мы наедине, не называй меня камрад. За десять лет я ни разу не был раскрыт — потому что всегда сохранял осторожность. А это, — я кивнул на сталинский электромедальон, — уничтожь. Не нужны мне сверхспособности и сверхконтроль Центра тоже. Мне нужна выдержка и конспирация, сто тысяч раз — конспирация.


17 июня 1941 года, Гавана, кафе «La Paella», 14:06

— Я думаю, вы, Артур Линдберг, — большевистский агент, — сказала Урсула, закуривая папироску.

Мы сидели за столиком на уличной мостовой, глядя на океан. «Ай-ай-ай-ай» — жалобно и насмешливо пели где-то вдалеке два тенора под перебряк гитар и фальшивый похмельный аккомпанемент трубы. Бирюзовое, в золотых искрах, желе Атлантики мерно раскачивалось в каменных тисках бухты, поглаживало влажными боками бесконечную набережную, незаметно закутывало мозг в целлофановый шар дремы. Едва проснувшийся бриз играл полами белой шляпки и подолом летнего платья моей собеседницы. Тем временем кельнер, смуглый мальчишка в хлопковой рубахе, выслушал наш заказ (два мохито), кивнул и принялся неторопливо нарезать ветчину. Пахло жареным луком и водорослями.

— Еще раз скажете что-то подобное, Урсула, — и мне придется вас убить. Просто на всякий случай.

Она не улыбнулась:

— Попробуйте.

Значит, играем в открытую.

— В таком случае, — я посмотрел ей в глаза, — мне придется открыть вашему любовнику Бигенау, что в его постели вы представляете интересы спецотдела американского Восдепартамента. Он будет счастлив познакомиться с этой стороной вашей биографии.

Я не был уверен в одном — американка она или англичанка. Поставил на США. По-немецки Урсула говорила как истинная дочь Баварии, судя по ее рассказам, она знала Берлин, как свой ридикюль, и ее нордическая красота приводила в экстаз любого ревнителя расовой чистоты. Но работала девушка на Запад.

— Как вы догадались? — на ее лицо вернулась улыбка.

— Папиросы, — улыбнулся я в ответ, — изящные дамские папироски с отравленными иглами, что делают в Бирмингеме на заводе Лашарпа. Кстати, не могли бы вы отвернуть вашу курительную палочку в сторону? Неуютно созерцать нацеленную в лицо смерть.

— Почему не англичанка?

— Голая интуиция. Американцам лучше знаком этот уголок ойкумены. — Я щелкнул пальцами, призывая бармена ускориться с коктейлями. — Итак, ваша очередь, сударыня. С чего вы взяли, что я русский?

Она кивнула, затушила папиросу в пепельнице:

— Я наблюдала, как вы следили за казнью тогда, в подвале. Вы сочувствовали тому парню в клетке. Вы — один из них.

Словно гора сползла с плеч. У нее не было доказательств, только догадки. Сам фон Бигенау, устроивший ту безобразную сцену с пыткой, ничего не заметил, а эта самоуверенная любительница коктейлей…

— Знаю, что вы об этом думаете, — она вздохнула, с прищуром посмотрела на паруса в море, — но мне-то не нужны доказательства. И не волнуйтесь, я не собираюсь ничего говорить Генриху.

Мы помолчали, пока кельнер раскладывал салфетки и суетился вокруг стола с подносом. Небольшая подводная лодка «Пилар» двигалась через бухту, выпуская тучки густого угольного дыма, очень похожая при этом на маленького кита, всплывшего на поверхность. Она причалила к деревянному пирсу — и на пристань с ее залитого водой носового мостика спрыгнул дочерна загорелый, плечистый мужчина в подвернутых по колено штанах и широкой рубахе. Белозубо улыбаясь, он передал негру-слуге трех огромных рыбин (их немедленно унесли на кухню) — и сел за соседний столик. С его голых ног стекала морская вода, расплывалась темными пятнами на раскаленной мостовой — и тут же высыхала. Лицо мужчины закрывала густая борода, большие умные глаза на мгновение остановились на мне, на полтора мгновения — на моей спутнице.

— Это Эрнест Хемингуэй, — шепнула мне на ухо Урсула. От нее пахло розами, папиросным дымом и «дайкири».

— Он тоже янки? Ваш товарищ?

— Писатель. Разве вы не слышали?

— Вам знакомо имя Максим Горький?

— Нет. А что?

Откуда-то появились сразу трое кельнеров. Вытирая руки о передник, сияя золотозубой радостью, на летнюю веранду выбежал толстенький хозяин:

— Hola, senor. Buenos dias у mucho gracias.

Хемингуэй обнял его, затем попросил зажарить рыбу с овощами и любезно пригласил нас присоединиться к нему.

— Вы европейцы? Немцы? Давайте разделим хлеб и вино, пока мы еще не воюем друг с другом.

На столе как по волшебству появились разноцветные коктейли, минеральная вода, запотевшие бокалы с золотистым пивом. Бутылка рома «Сантьяго-де-Куба» в руках кельнера походила на сосуд с жидким янтарем. Хемингуэй жадно пил все, до чего дотягивалась его большая, покрытая густым черным ворсом рука, хрустел жареными тостами, угощал кельнеров, дымил сигарой и не переставал говорить:

— Мир — хорошее место, и за него стоит драться. У большевиков самая большая в мире армия, они грезят о распространении Интернационала до обоих полюсов; с другой стороны, ваш Гитлер не успокоится, пока не сожрет всех вокруг себя. Планета превратилась в китайскую пороховую ракету, и фитиль уже дымится. Ваши дружки-франкисты оказались сильнее нас на Пиренеях, но главная битва еще впереди, не так ли? Ну и кто следующий в очереди на потрошение Рейхом — Советы, Британия, Штаты?

— Может быть… Куба? — вставил я.

— Помилуйте, зачем вашему усатому фюреру танцующая, поющая Куба? Он не может жить без рома и папайи?

— А зачем фюреру Советская Россия? Возможно, Гитлер и безумец, как утверждает ваша пресса, — но в практичности ему не откажешь. Они со Сталиным уже разделили европейский пирог. На Дальнем Востоке доминирует Япония, на Африканском континенте — Муссолини и Трансваальская Белая Лига. Англия голодает в блокаде…

— А США предпочитают пережидать в стороне, — договорила за меня Урсула. — Рузвельту представляется удобным появиться в самом конце драки на белом коне и прибрать к рукам все лавры и сам мир, из-за которого десятки миллионов поубивают друг друга. Самое время для Рейха и коммунистов, чтобы начать борьбу за влияние в Латинской Америке.

— Простые люди здесь внимательно слушают социалистическую пропаганду, — добавил я.

— Вы странные немцы, — подумав, сказал писатель, — вы не боитесь говорить правду. Выпьете со мной за мир? Алехандро, долей им рома. И поменьше льда.

Выпили. Подросток с итальянским акцентом робко подошел к Хемингуэю за автографом. Когда он удалился, торговка раковинами, высокая негритянка с необъятной кормой, подплыла к нашему столику и ласково приобняла писателя за нижнюю челюсть. Она назвала его «мой Эрнестино» и нежно бранила за то, что не дождалась его вчера ночью. Мы выпили за Кубу. Торговку звали Хуанита. «Эрнестино» купил у нее все раковины и предложил тост за братство черных и белых людей. Мы с Урсулой переглянулись со смехом — и подняли бокалы. Принесли жареную рыбу, паэлью, вареных лобстеров, фрукты, крокодиловое мясо.

— Я обожаю вас, парочка странных немцев! — хохотал Хемингуэй — так, что вздрагивали на волнах яхты у пирса.

Ночью мы шли через мерцающий залив на его подводной лодке, мы летели прямо к фиолетовой жуткой Луне, и я снова слышал голоса, они настойчиво звали меня броситься в море и плыть вниз, вниз, все вниз — туда, где я смогу вцепиться зубами в отражение проклятой Луны и разорвать его в клочья. Два года назад в минуту слабости я нашел в Лиссабоне одного врача и рассказал ему об этих странных голосах. Вам нужен покой, отвечал доктор, откажитесь от спиртного, побольше гуляйте в лесу, не думайте о плохом. Это невозможно, прорычал я в мокрый носовой платок. Тогда попробуйте подружиться с этими голосами, развел руками врач, если нельзя от них избавиться — остается найти, чем они могут быть полезны.

Голоса шелестели, как вода, обтекавшая тупой нос подлодки. Я гнал их прочь — ведь в моей ладони была рука Урсулы, и я касался языком ее губ. Губы оказались на вкус как белый шоколад, и это казалось мне смешным.

— Артур, не знаю, как твое настоящее имя… Я верю, что ты русский. Ты должен знать кое-что. Ваш советский консул в Гаване предал вас. Он работает на Генриха, торгует именами красных агентов — продаст и твое.

— Урсула, не знаю, как твое настоящее имя… кстати, а как твое настоящее имя?

Из рубки вышел Хемингуэй с бутылкой шампанского. Хуанита шла следом, пританцовывая и напевая по-испански. Ее большое голое тело в фиолетовых лунных лучах наводило на мысли об африканских тотемных статуях, о колдунах-вуду и пантерах, крадущих младенцев.

— Артур, поверь мне, — не унималась Урсула. — Я знаю, среди русских много сторонников союза с Гитлером. Не верю, что ты один из них. Наши народы должны быть вместе в этой драке за мир.

Мы стояли на самом носу, босиком у бурлящей кромки вод, и от соленых брызг были мокрыми с головы до ног. В широко распахнутых, будто удивленных чему-то глазах Урсулы мерцали южные созвездия, и я видел свою тень на фоне звезд. «Товарищи, полюбуйтесь: такое поведение недостойно советского человека», — раздался угрюмый мужской голос из созвездия Гончих Псов. В памяти пронесся солнечный майский Ленинград, двадцать девятый год, застенчивые толстоногие рабфаковки на качелях в парке, гипсовая девушка с веслом…

— Ты слышишь, Артур?

— Я слышу тебя.

— Ты веришь мне?

— Эй, друзья-немцы, — огромные руки писателя обняли нас за плечи, и густой ромовый дух наполнил Вселенную, — запомните навсегда сей миг счастья, любви и покоя. Неотвратимо и скоро изуверская паровая машина перемелет этот мир, раздробит его кости и утопит в крови.


20 июня 1941 года, Арройо-Наранхо, окрестности Гаваны, дом советского консула, 2:41

Я стою с револьвером в руке у двери в спальню консула Крошева. В коридоре мечутся на стенах лунные тени.

Со вчерашнего дня события развивались с головокружительной быстротой. В семь утра я отослал почтового альбатроса с донесением для адмирала Ткаченко: «Три красных, готовность на 21 июня». Мой человек на «Радио Гаваны» получил запечатанный конверт со срочным сообщением для эфира: «Вскрыть на рассвете 21 июня». В три часа пополудни мой тракоход обстреляли на набережной (я не пострадал, Санчес легко ранен в руку). Свое спасение отношу к сфере сверхъестественного: голоса с Луны, эти ужасные раздражающие голоса вывели меня из себя даже среди белого дня — я в бешенстве швырнул на пол салона сигару; а когда немного остыл и нагнулся поднять ее — обшивку кресла на месте моей головы взорвала очередь. Я узнал исступленное тявканье «шмайссера».

Проверяю барабан: все шесть патронов на месте. Перед тем как войти к Крошеву, я ищу глазами в окне фиолетовую мучительницу Луну, но она спряталась за облаками.

Шесть часов назад мы с Санчесом стояли в гараже над теплыми лампами приемника и слушали разговор фон Бигенау и посла Хиккерсбергера в летящем через город автомобиле.

— Все начнется в ночь на двадцать второе июня. Рано утром, — тихо сказал посол. — Это абсолютно секретная информация, кроме вас и меня, на острове никто ею не обладает. Вы поняли меня, Генрих?

— Я понял вас. Никто не узнает о нашем разговоре.

Мы поняли одно: нужно действовать без промедлений.

Я выбиваю дверь ударом ноги. В сумраке Крошев сидит на смятой постели, рыхлый и грузный, как борец сумо, бледный, в одних семейных трусах. Худенькая мулатка забилась в угол у бельевого шкафа. У окна — фон Бигенау с пистолетом в руке.

— Генрих! Будь ты проклят!

— Линдберг! О, доннерветтер!

Мгновение — и мы оба снова спокойны, как могут быть спокойны двое смертников, держащих друг друга на мушке.

— Разве, Артур, ты не должен сейчас лежать в морге? — ухмыляется он.

— Как видишь, я воскрес из мертвых. Но ты — разве ты не должен был прийти сюда завтра ночью, а не сегодня?

— Должен ли я? Кто сказал, что я должен?

Мы медленно шли по кругу, не спуская друг с друга глаз. Бледное фиолетовое зарево Луны растекалось по стеклянной стене, превращая наши лица в странные маски. Одно из окон было открыто — ясно, как этот ублюдок проник сюда. Зачем же Бигенау явился к советскому консулу в спальню?

— Послушайте, что все это значит?! — кричит Крошев по-испански (он ни слова не понял из нашего немецкого диалога). — Что вам нужно у меня дома, черт подери?

— Прекрасно, прекрасно, — смеюсь, — так что она сказала тебе, Генрих? Урсула?

Он меняется в лице, и я понимаю — попал в точку. Теперь я жалею лишь о том, что выбил дверь в эту спальню минутой раньше, чем следовало. Все, что мне требовалось: мертвое тело советского консула в завтрашних газетах. После такого международного скандала танки Красной армии на улицах Гаваны будут смотреться уместно и буднично. А через год-другой — открытая дорога к нефтяным месторождениям Венесуэлы и дальше на юг. Продолжаю:

— Дай угадаю. Мне Урсула призналась, что Крошев работает на тебя, — я проверил, она не лгала. Тебе же… тебе она сообщила, что Крошев — двойной агент, в Москве стало известно о его измене, и меня прислали для его устранения. И чтобы Крошев не испортил тебе игру своими признаниями, ты поспешил к нему с внезапным ночным визитом. Ты купился.

— Я уверен, эта сучка знала, что рано или поздно мы схлестнемся из-за вашего борова, — кивает Генрих на консула. — Я знал, с ней что-то не так — слишком горячо меня вдруг возлюбила. Она хотела, чтобы мы с тобой поубивали друг друга.

— Разочаруем ее. Уступаю борова тебе. — Я делаю шаг к двери.

— С чего бы такая щедрость, мой большевистский друг?

— У нас говорят: о двойных агентов и руки марать стыдно. Я ухожу.

Далеко-далеко слышатся мерные гулкие шаги. Мой оппонент быстро смотрит на часы:

— Поздно, Артур. Зумеш не дождался моего условного сигнала и идет на выручку. Он не выпустит тебя, даже если я попрошу его. А я не люблю советских шпионов, ты знаешь.


Во дворе захлопали выстрелы.

В ответ ухает что-то тяжелое… миномет?

Крошев медленно оседает на подушках, схватившись за горло, грудь его стремительно становится черной от крови…

Я бегу сквозь лиловый лунный сумрак, слушая пение пуль вокруг… звон стекла… шорох травы… на аллее под фонарем — тело охранника в луже крови…

Зумеш шагает через кусты на длинных механических ходулях. Выпускаю весь барабан в него с расстояния нескольких шагов, он только тоненько вскрикивает — и прыжком бросается на меня… Это конец.

Громыхая винтами, из лунного неба над головой вываливается стальной шар. За шиворот мне валятся горячие отработанные гильзы пулемета. Успеваю заметить в кабине усатую физиономию Рохо — и в этот момент Зумеш вскидывает толстую черную трубу. Все тонет в облаке огня…


Я не помню, как пришел в себя. Помню лунный свет и мясистые неподвижные листья банановых деревьев по обочинам пустого шоссе. На зубах пыль, во рту привкус крови. Непослушными пальцами заталкиваю в барабан револьвера патроны и жду. В роще тихо перекрикиваются ночные птицы, где-то далеко слышен плач полицейской сирены.

От сплетения ветвей и листьев отделяется клок тьмы, неслышно плывет в мою сторону. Лунный луч падает на него, и я вижу долговязого седовласого негра в одной набедренной повязке. У него в руке связка воздушных шариков. Они парят у него над головой, как облачко боевых газов. Негр прикладывает палец к губам: тс-с-с, и я медленно киваю в ответ. Он бесшумно пересекает шоссе и исчезает в ночи.

Спустя минуту красный «роллс-ройс» Бигенау с ревом вылетает на дорогу… спокойно делаю три выстрела… затем, когда машина замерла в кювете, выбиваю стекло — и контрольный в голову.


21 июня 1941 года, Гаванский залив и небо над ним, 7:10

Утро выдалось ослепительным. Я стоял у каменного парапета набережной и не верил глазам.

В иссиня-розовом небе, выворачивая наизнанку облачное подбрюшье атмосферного фронта, наползала на город исполинская черная сигара. На ее боку алели полотнища с портретами Ленина и Сталина (они казались крошечными отсюда, но каждое было длиною не меньше ста метров). Сигара двигалась на высоте километров пяти, однако даже с такого расстояния можно было разглядеть крутящиеся исполинские лопасти винтов, по три ряда с каждого борта. Длинная вытянутая гондола крепилась к аэростату сотней стальных вант.

Я присвистнул.

За моей спиной в городе ударил колокол на церкви святого Иосифа. Вскоре набат подхватили многие храмы. Люди высыпали из домов, поднимая головы к небу. А следом за первой гондолой показались еще две! Они словно вырастали из океана. Я видел снежно-белые стометровые струи пара, рвущиеся из боковых отдушин. Чудовищные боевые аэростаты на несколько долгих минут закрыли собой солнце, и в город ненадолго вернулась ночь.

— Святая Дева! — возбужденно крикнули в толпе. — Смотрите, смотрите — там еще!

Сердце мое билось у самого горла: я десять лет не видел наших дирижаблей! Над горизонтом, далеко на севере, будто застыло серое облако — там собралась целая эскадрилья летающих машин с алыми пятнами знамен на бортах. В довершение картины колокольный звон перекрыло мощным ревом сирены: из глубин залива, сверкая заклепками, изрыгая вулканы пара, поднялась подводная плавучая база типа «Свердлов-29». Шестнадцать ее орудий спешно выдвигались из башен, нацеливаясь прямо на безмятежно спящий форт.

То была безупречная операция. Местное правительство капитулировало через два часа после вторжения, диктатор Рамирес бежал в горы. Днем по острову прокатилась волна студенческих и рабочих акций в поддержку Красной армии. К вечеру республиканский парламент под дулами пушек «Свердлова-29» объявил о самороспуске и выборах в Советы народных депутатов.

Но еще утром того дня я бежал по коридору гостиницы «Плаза», и вокруг плавали среди пальм кефирные лица растерянных арийцев. В номере 306, который Урсула тайно от Бигенау сняла за день до вторжения, было тихо и темно. На полу лежал незнакомый мужчина в сером костюме, с пистолетом в окоченевшей руке. Его лицо формой и цветом напоминало гнилую картофелину, в горле торчала тонкая черная игла. «Хорошо, я пойду с вами, — сказала ему, должно быть, Урсула, — если фон Бигенау хочет меня видеть, я не смею отказывать. Но позвольте — я закурю папиросу. У вас нет спичек?»

Тогда я бросился в порт, где уже шла выгрузка морской пехоты. Я знал, что ее не стоит искать в окрестных горах или за стенами германского посольства. Она — там, где сейчас опасней всего. И я успел вовремя.

— Товарищ старшина, — опробовал я командный голос, — одну минуту. Эта девушка со мной.

Патруль уже готовился увести ее куда-то в недра одного из стальных чудовищ, что покачивались на якорях невдалеке от берега. Урсула, одетая в простое крестьянское платье, закутанная в цветную шаль, бросилась мне навстречу, но матросы удержали ее.

— Вы еще кто такой? — Старшина скептически шевельнул тараканьим усом.

— Полковник Марков, разведка.

— Доказательства?

— Что вы чушь порете, старшина? — разозлился я. — Удостоверение, что ли, хотите увидеть?

— Отведи-ка их, Сайдуллаев, обоих в комендатуру, — приказал старшина, — там разберутся, кто ты такой — полковник или беляк недобитый.

По крайней мере нас не разлучили.

Вечером в каюте у молоденького особиста я изложил все начистоту:

— В сложных боевых обстоятельствах товарищ Урсула Майринк, перевербованная мною, проявила удивительное мужество, героизм и сообразительность. Сообщив мне ценную информацию о предательстве консула Крошева, она спасла от провала всю нашу агентурную сеть на острове.

Парнишка долго смотрел на меня дикими глазами.

— Так, — наконец протянул он, — а где медальон-то ваш, товарищ Марков?

Как же приятно слышать этот южнорусский говорок. Я продемонстрировал свежий шрам на затылке:

— Вынужден был снять. В целях конспирации. Под угрозой смерти.

Выдрать из-под кожи медальон с товарищем Сталиным? Это не понравилось особисту. Впрочем, из-под стражи нас с Урсулой освободили и дали отдельную каюту. За ужином (макароны по-флотски, кислая капуста и чай) давешний усатый старшина подмигнул мне:

— Ты уж не серчай. Такое наше дело, военное, беспокойное. А вам с фройленкой твоей по ордену теперь, глядишь, нацепят. Мыль сюртук!


Вне времени и пространства

— Спасибо, Артур… и прости меня.

— Мое имя Леонид.

— Леонид… Лео… я — Хлоя. Прости, если можешь, Леонид. Я выполняла приказ.

— Нет нужды извиняться. Я нашел тебя не для того, чтобы мстить.

Тонкий дымок ее папиросы медленно извивается в полумраке крошечной каюты. Прямо под иллюминатором поплескивает фосфоресцирующая волна — и где-то далеко внизу едва слышно тарахтят сквозь дрему двигатели «Свердлова», но здесь тихо и покойно. Здесь пахнет сонным теплом простыней.

— Впервые за столько месяцев я могу расслабиться и безмятежно лежать вот так, глядя на лунный свет, — говорит Хлоя.

— Я тоже.

— И будь что будет.

Я касаюсь рукой ее светлых волос:

— Все будет хорошо.

— Всех немцев в Гаване собирают для отправки в лагеря, ты слышал?

— Да.

— Значит, скоро война… может быть, завтра… мы будем союзниками, вот увидишь.

— Будем надеяться. К сожалению, не все в СССР знают, что творит Гитлер на оккупированных территориях.

— Очень хорошо, дорогой, — она кладет свою тонкую руку мне на плечо, — я не могла бы остаться с тобой, если б мы стали врагами.

— Хлоя…

— Я отказалась от любви, от выгодной партии, от родительского поместья в Нью-Гэмпшире, от всего — для своей Родины. Я пью водку и ром, как мужчина, я убиваю и краду, я отдаю свою молодость и красоту сладострастным садистам — все для того, чтобы защитить Америку, чтобы прославить ее имя. Все наши союзники в Европе пали — осталась лишь голодная, выжженная немецкими бомбардировками Британия. Можешь считать меня странной, чокнутой аристократкой… но я верю, что ты тоже идешь на жертвы ради своей страны. Ты способен понять.

— Да, долг перед народом превыше всего.

— Превыше любви?

Я долго молчал, глядя на дым.

— Не могу сказать. Я никогда не знал любви.

— Никогда не знал… Отчего же ты не бросил меня, даже скрыл от своих, что я американская шпионка? — В ее глазах дрожал отраженный слезами фиолетовый лунный свет. — Ведь я могу выведать здесь ваши секреты…

— Хлоя, тс-с…

Кладу палец на ее губы.

— Вспомни, что сказал этот твой Хемингуэй. Наслаждайтесь мгновением, ибо завтра может быть поздно.

— Но я не знаю, что завтра…

— А завтра — завтра мы с тобой поднимемся в штабную гондолу, и адмирал Ткаченко решит нашу судьбу. Он мой давний товарищ, еще с Гражданской войны, отличный старик. Договорюсь с ним, чтобы нас не разлучили. Придумаю что-нибудь.

— Я верю тебе.

— Вот и отлично. Иди сюда…


22 июня 1941 года, где-то в Атлантическом океане, 16:20 по гаванскому времени

Михаил Африканович Ткаченко долго мял меня единственной уцелевшей рукой и хрипло смеялся, сверкая стальным зубом:

— Лёнька, черт проклятый, неужели это ты? Едрить-колотить твою на семь ветров, не верю своему глазу! Совсем не меняешься. А я — видал чего…

Он стукнул себя по металлической кисти левой руки — та отозвалась гулким эхом.

— Это самураи меня на Халхин-Голе гранатой. А это, — он коснулся черной повязки на глазу, — в прошлую зиму финн шрапнелью поцеловал. Все пустое! Одним глазом и одной рукой я не хуже флотом командую. Кто там есть живой, Егорыч? — гаркнул он в коридор. — Тащите спирт, сало, что там еще!

Накрыли стол. Мы с Урсулой украдкой поглядывали в иллюминатор — внизу, в разрывах облаков, синело море. Дирижабль двигался плавно — лишь иногда возникало странное ощущение — будто пол уходил из-под ног. Справа по борту наплывали исполинские туши аэростатов; ветер с бешеной силой терзал красные полотнища на вантах.

— А девку где ж такую оторвал, Лёнь? Немочка, что ли? — трещал стремительно краснеющий от водки Ткаченко. — Был бы я годков на десять моложе, да со своими руками-глазами, одним махом бы ее у тебя отбил, ты б не успел даже штанов расстегнуть. Ну, вздрогнем… Молодцы вы оба, ребята, что там крутить. Государственная награда никуда теперь от тебя не уйдет, Леонид! На-ка, видел это?

Он схватил со стола, сунул мне в руки распечатку радиофотографий: газеты за вчерашнее число. «Варварская акция гитлеровцев: убийство советского торгпреда в Гаване», «Советский лидер Сталин: глубокой ошибкой и непростительным заблуждением было бы считать, что в ответ на террор мы продемонстрируем нерешительность и буржуазную пассивность». Лондонская «Таймс» сучила ножками от негодования: Советы использовали гаванский инцидент как повод для оккупации Кубы. Черчилль потребовал экстренного совещания Лиги Наций и отправки воздушного флота Британии в Карибский бассейн.

Сегодняшние западные газеты были еще категоричнее: кое-кто справедливо замечал, что советский воздушный и морской флот навалился на Гавану всего спустя несколько часов после убийства консула — значит находился неподалеку. Невозможно пересечь Атлантику так быстро. Нарком обороны Тимошенко в интервью «Правде» ссылался на проходившие неподалеку учения, но кого можно убедить такой «липой»? Впрочем, важно лишь то, что останется в истории, а историю пишут победители. Они просто умолчат о фантастических скоростях советского флота.

Холодное предчувствие сжало мое сердце.

— Лихо вы все провернули, ребятки, — возвестил адмирал, — печенкой чую, быть тебе вскорости генералом, Лёнька.

— Что дальше, Михаил Африканович? — спросил я, отодвигая рюмку.

— Дальше — слава, почет, уважение трудового народа.

— Я не об том. Зачем такая огромная эскадра на Кубе?

Хлоя почувствовала мое беспокойство. Она придвинулась ко мне, сжала ладонью мой локоть.

— Соображаешь, всегда был головастый. — Ткаченко не мог налюбоваться на меня. — Но я пока не имею права говорить даже тебе. Подожди полчасика, до планового сеанса связи с Москвой.

Эти тридцать минут я не находил себе места. Хлоя тоже волновалась — она ловила мой взгляд и, не понимая русской речи, бессмысленно возила пальцем по тарелке хлебный мякиш.

— Товарищ адмирал, — вспомнил я, — прошу представить к государственной награде кубинца Рохо Санчеса. Посмертно. Если бы не он, меня бы сейчас по кусочкам для морга собирали.

— Принимается. Земля ему пухом. Ну, давай по последней — и работать.

Мы отправились в командный модуль. Здесь пересвистывались радиоприемники, ползли из приборов белые ленты сообщений, сновали туда-сюда усталые деловитые люди в кожаных шлемах и мундирах с золотыми нашивками.

В углу скрипел радиофотоскоп, выплевывал в лоток распечатки сообщений. Хлоя сразу же направилась к нему, и меня захлестнуло желание схватить ее за руку, остановить: не смотри! Пусть все остается как есть!

— Слушаю, товарищ Сталин! — неистово хрипел Ткаченко в микрофон. — Есть вскрыть конверты с литерой «А». Приступаем к выполнению боевой задачи!

Рука Хлои дрожала. Я вырвал у нее распечатку. «Лондон морнинг геральд». Набранный санспарелью заголовок кричал: «РОКОВАЯ НОЧЬ ДЛЯ АНГЛОСАКСОНСКОГО МИРА». «Сегодня, двадцать второго июня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Великобритании, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Лондон, Эдинбург, Манчестер, Бристоль… В то же время советские и японские военные корабли вероломно вторглись в территориальные воды США и Канады на Западном побережье. Красные эскадрильи бомбят американскую военную базу Перл-Харбор. По некоторым сведениям, “ограниченный контингент” советских войск на Кубе представляет собой настоящую армаду, предназначенную для атаки Восточного побережья Соединенных Штатов… Такие согласованные действия Советов и стран Оси просто вопиют о том, что прогрессивный мир сегодня столкнулся с чудовищным альянсом двух тоталитарных вождей. Небо над нашими головами померкло от исполинских теней этих тиранов, и призрак всемирной двойной деспотии встает во весь рост…»

Я взял Хлою за руку, но она отдернула ее. Вроде бы умолкшие наконец лунные голоса в моей голове вновь зашипели на все лады, словно растревоженное гнездо кобр.

— Прямо по курсу Майами, — дрожащим от возбуждения голосом сообщил пилот.

— Внимание десанту на всех судах! — откликнулся Ткаченко. — Приготовиться к высадке. Вперед, сталинские соколы! Дирижаблям держать строй!

Внизу медленно набухали белые облачка дыма, сквозь клекот дизельных моторов долетел далекий гул.

— Хлоя, подожди, постой! — сказал я, но девушка отступила к стене. Синие удивленные глаза ее наполнились влагой.

— Иди сюда, Леонид, — схватил меня за руку Ткаченко своим металлическим манипулятором, — слушай, только тебе, больше никому. Неделю назад наши вшили Гитлеру эту херовину… ну, эту электрическую круглую пипку, как бишь ее… короче, Адольф теперь наш с потрохами! А Германия будет плясать под нашу дудку, сечешь? Вышли на него через секретаршу какую-то, Еву Браун. Сначала ей мозг промыли, потом самому, сейчас потихоньку берут под контроль птиц помельче. Молодцы, разведка, едрить-колотить твою на семь ветров…

Девушка приходила в себя. Она с ненавистью посмотрела на Ткаченко, потом на меня, затем взгляд ее остановился на кобуре, висевшей на поясе пилота.

— Михаил Африканович, арестуйте эту девушку, — сказал я, устало закрыв лицо рукою, — она — американский агент, и очень опасный.

Хлою увели. Больше я ее никогда не видел.

## Наталья Резанова. ЗИМНЯЯ СТРАЖА

Это было странно — проснуться здесь после столь долгого отсутствия. В комнате, где они с сестрой жили в детстве. Точнее, сначала до ухода Табити в Красный дом, а потом — после возвращения оттуда. Так что, по правде, тогда это была комната Ане. Но теперь сестра с мужем занимала бывшую спальню родителей, а эту уступили Табити.

Вчера, когда она ехала по заснеженным улицам, ей казалось, что время в городе остановилось. Все было как всегда в это время года — пушистые хлопья, падающие с неба, расчищенные в сугробах дорожки, дети, бегающие по этим дорожкам с еловыми и сосновыми ветками, лавки и базары, торгующие всем, что потребно в канун Полузимья, огромная пышная елка на главной площади. Она тихо выругала себя за то, что так неприлично расчувствовалась. Наверное, виной тому было то, что она вернулась в канун праздника. Главного праздника в жизни Злата.

А сегодня от этого ощущения не осталось ничего. Только вот… странно проснуться здесь. Вчера они легли поздно — Ане обрушила на нее ворох рассказов о том, что случилось за минувшие годы, всплакнула, повествуя о смерти родителей, и вновь развеселилась из-за того, что сестра вернулась. Ее мелкий крутился рядом, норовя встрять в разговор, а муж солидно помалкивал и разливал настойку по серебряным бокальчикам, которые Ане выставила на стол по торжественному случаю.

После этих посиделок и с устатку Табити и проснулась поздно — сквозь ставни вовсю пробивался солнечный свет. Она уж и не помнила, как давно не позволяла себе валяться в постели. Ладно, понежилась, и хватит.

Она едва успела натянуть штаны и рубаху, как в дверь просунулась лохматая мальчишеская голова.

— Тетя Таб, а тетя Таб…

— Мелкий, тебя не учили, что стучать надо?

— Н-ну…

Табити одернула себя. Пацан еще просто не понимает, что надо стучать, он же у себя дома. Девять лет. Родился после ее отъезда, вчера увидел тетку в первый раз. И, сообразив, что суровая тетка не сердится, просочился в комнату.

Таффи — белобрысый, веснушчатый мальчик. Табити попыталась сообразить, похож ли он на своего отца, но лицо Бана упорно ускользало из памяти.

— А вы, стало быть, встали уже.

— Ну… Икелас рано сейчас встает. Ему в лавку идти, а мама ему поесть готовит…

Отчим Таффи был торговцем, и, как поняла Табити из вчерашних разговоров, торговцем вполне преуспевающим — насколько можно преуспевать в городе, отдаленном от столиц и больших ярмарок. Впрочем, нечего грешить на город — Элат, похоже, сейчас процветал, или это из-за праздника так показалось.

— Она и тебе приготовила, там на плите стоит, чтоб не остыло. Тетя Таб, а можно меч потрогать?

Ну конечно. Естественно, ему хотелось не тетку к завтраку позвать, а к настоящему оружию прицепиться.

— И думать не моги. Знаешь, что положено делать, когда боевое оружие хватают без спросу? Руки отрубать.

— Так я ж со спросом… — Гляди-ка, не испугался. А ведь Табити сказала чистую правду. — И я только подержать… где я еще такой увижу. В Элате ж ни у кого мечей нет, топоры да пики…

— Отчего же? У Зимней стражи есть мечи.

Таффи фыркнул.

— Так у них же оружие не взаправдашнее, видимость одна.

Табити нахмурилась. С чего мелкий так решил?

— Ты мне лучше скажи — Полузимье на носу, почему елку в доме до сих пор не поставили?

— Икелас обещал, что купит… только ему все некогда, сейчас же у него самая торговля, перед праздником…

— Хорошо. Я сама схожу на базар.

— Да ничего, я уже большой, чтоб елку для меня ставили… так Икелас говорит.

— Он не прав. Это обычай Элата. Не важно, сколько лет хозяевам — в Полузимье в доме должна быть елка. Ну или пихта. Или сосна. Отчим твой — приезжий, обычаев не знает. А ты должен соблюдать. Скажи матери, я сейчас спущусь.

Ане была с утра занята тем, что чинила одежду мужу и сыну, и кухня оказалась в распоряжении Табити. Но спокойно позавтракать ей не удалось. Грохнула входная дверь, слышно было, как Таффи завопил: «Дедушка пришел!», и вскоре на пороге воздвигся Ульвин. Табити встала из-за стола, отодвинула миску с пшенной кашей, поклонилась.

— Здравствуй, дочка. Мы уж и не чаяли в живых тебя увидеть.

— И тебе здравствовать, почтеннейший. Завтракать будешь?

— Скоро уж обедать пора, — проворчал старик. — А вот горячего бы я выпил. И покрепче чего.

Табити едва не ляпнула: «Не рано ли?», но удержалась. Она Ульвину не родственница, чтоб делать ему замечания.

— Сейчас. — Она поставила травяной взвар на плиту подогреваться и полезла на полку за бутылью с настойкой, но не нашла ее. — Вот же ж демон, наверное, Икелас в буфете запер. Ничего, сейчас ножом дверцу подломаю…

— Не стоит. Хотя Икелас, конечно, сволочь — от хозяйки продукт запирать.

— Что ж, это их дом.

— Это твой дом.

В словах старика был резон. Именно Табити как старшая дочь должна была унаследовать дом. Но ее не было слишком долго, никто не знал, жива ли она, и потому после смерти родителей дом отошел к Ане. А когда та вторично вышла замуж, стал ее приданым.

Табити наполнила чашку, отрезала хлеба от краюхи, поставила это перед стариком. Даже если он не хочет есть, одним питьем не угощают, таков обычай.

— Не надо было тебе уезжать, — сказал он, шумно отхлебнув. — Мало ли какие обиды… лучше бы Бан на тебе женился, да…

Все в городе считали, что Табити уехала из города, потому что Бан предпочел ей младшую сестру. Пускаться в объяснения, что все было как раз наоборот — это она не хотела замуж, хотела повидать мир, а Бан женился от обиды, — было влом. Все равно никто не поверит.

— Я так и не спросила вчера — от чего он умер? Вроде не болел ничем…

— Деревом его придавило. Подрядился летом в бору рубить — вот ему и сказалось.

— Как так? — Табити была озадачена. В Элате никогда не рубили хвойные деревья, кроме как к Полузимью — только тогда запрет снимался. Для построек и на дрова хватало деревьев других.

— А вот так. Это когда еще дорогу начали строить. Понаехали чужаки, обещали платить за сосны и ели вдвое. Ну, мой-то дурачок и повелся. После этого никто из местных больше обычай не рушил, всем жить охота, да только мертвых не вернешь. И Ане, корова безмозглая, не отговорила его. Вот если б ты была…

— Что свершилось, то свершилось. — Разговор этот был Табити неприятен. — Ты сам сказал, почтеннейший, — мертвых не воротишь.

— Что ж… — Ульвин допил взвар, поморщился — и верно, он бы явно предпочел что покрепче. — За дом судиться будешь?

— А смысл? Я знаю закон. Человек, не подававший вестей о себе семь лет, считается мертвым. Меня не было десять лет. Затевать тяжбу — только время тратить. Да и нехорошо это — судиться с родными.

Возможно, Ульвин задал вопрос не по доброте душевной. Если все останется как прежде, дом перейдет его внуку. Вот старик и решил проверить, не собирается ли она ограбить Таффи.

— Что же — приживалкой будешь?

— Может, в Красный дом пойду. Примут по старой памяти, может, там и наставница нужна.

Ульвин отставил чашку.

— Как хочешь. А только мой тебе совет — хорошо подумай, прежде чем снова дом покидать. Сейчас в городе все крепко переменилось, и в Зимней страже тоже.

После этого пришла Ане, и бывший свекор принялся ее честить за то, что она распустила сына. Ане поджимала губы и сердито гремела посудой. У Табити не было никакого желания участвовать в семейных разборках. Она вернулась в свою — пока еще свою — комнату. Натянула сапоги, оделась в полушубок — старый, многократно штопанный, но теплый и не стесняющий движений, препоясалась мечом, нахлобучила шапку из волчьего меха.

День сегодня в отличие от вчерашнего был ясный и морозный, сапоги скрипели по снегу, и, немного пройдя по улице, Табити пришла к выводу, что для местной зимы эта обувка не очень годится. Надо купить себе другие, если она собирается задержаться в Элате. Или даже и вовсе остаться здесь.

Собственно, с этой мыслью она назад и ехала. Уезжала — зачем? Повидать мир. Вот и повидала. Учеба, работа по найму, странствия, совмещенные с работой по найму и учебой… На войну специально не совалась, но иногда вляпывалась… Много чего было. Очень много для той, что родилась и выросла в маленьком городке на самой окраине обитаемого мира. Дальше Злата люди не селятся, дальше лишь леса, что были здесь от дней творения. И жителям Злата мало что о мире известно, они помнят лишь свои обычаи и крепко цепляются за них. Вернее, так было.

Высадившись с корабля, она узнала от одного знакомого купца, что до Злата проложили торную дорогу. Обрадовалась — можно будет доехать верхом, не боясь, что лошадь переломает ноги. И доехала — вместе с санным обозом. Торговцы торопились в Злат к Полузимью, чтоб сбыть товары к празднику. Раньше такого не было, подарков на стороне не закупали, обходились как-то сами.

Раньше никто бы не сказал, что оружие у Зимней стражи только для видимости. Прах побери, она и выжила-то в большом мире только потому, что служила в Зимней страже. Там на нее смотрели даже хуже, чем на несмышленую провинциалку — как на дикое существо, ввалившееся в цивилизацию из давно забытых времен. Собственно, профессор Симха разрешил ей остаться при университете не столько как вольнослушательнице — женщин брали в вольнослушатели только за очень большие деньги, которых у Табити сроду не водилось, — сколько как живому экспонату — для изучения мифов, легенд и обрядов северного пограничья. И попутно пытался просветить, насколько они там у себя отстали от жизни. «Зимняя стража — это пережиток темного языческого прошлого», — сказал он. Табити не стала спорить, потому что считала это бессмысленным. Если б не навыки, приобретенные в Зимней страже… Ладно, не будем об этом.

Но почему Ульвин намекнул, чтоб она не совалась в Красный дом? И он ведь мужик прямой, что думает, то и говорит, что ж так, обиняками?

Сейчас узнаем.

Красный дом всегда было видно издалека, а зимой особенно. Потому что он и впрямь был красный. А так — большое здание в один этаж, никаких архитектурных изысков. После всего, что повидала Табити, она могла бы сказать, что более всего строение напоминает казарму. Или барак. Хотя бараки не строят из камня. Но будь этот дом деревянным, он бы не простоял столько времени. Столько, сколько сам город, а может, и больше.

Теперь он показался Табити особенно старым. При том, что его недавно подновляли. Свежая краска в свете зимнего дня напоминала венозную кровь. И все равно на фасаде видны были трещины.

Возле дома она никого не увидела, что неудивительно. В эти дни Зимняя стража должна быть в дозоре, в лесу… Собственно, ради этих дней — и ночей — Зимняя стража и существует. Но кто-то в доме должен оставаться, он никогда не пустует.

Табити поднялась на крыльцо, толкнула тяжелую дверь. Так и есть — не заперто. Стучать не придется.

В сенях не было никого, но Табити не нужно было спрашивать, где тут что расположено. Она и с закрытыми глазами обошла бы весь Красный дом — арсенал, склады, спальни, тренировочный зал, кантину, баню. Да, прошло десять лет. Но она прожила здесь пятнадцать.

Все было как прежде — пол вымыт, стены выбелены, никакой паутины по углам, перед праздником в Красном доме особенно следили за чистотой. И все же… что-то не так.

— Тетенька, вам чего надо?

Ага, вот и нынешние обитательницы объявились. И ты для них — тетенька. А чего другого ждала?

Девушка очень молода, лет на двенадцать-тринадцать моложе Табити. И на редкость хорошенькая. Светловолосая, как большинство жителей Элата, у Табити волосы тоже русые, потемнели бы с возрастом, если бы не выгорели. Зато у этой девушки волосы вьются локонами, чего в Элате почти не встречалось. И нарядная. Голубой, в цвет глаз, полушубок с вышивкой, сапожки тоже бисером отделаны и с меховой оторочкой, ножны меча поблескивают — неужто самоцветы? Хорошо нынче живут в Зимней страже, хорошо.

Смотрит на Табити с недоумением, но за меч не хватается. И то. Чужим вход в Красный дом заказан, но по Табити определенно видно, что она этому месту не чужая.

— А скажи мне, детище, как мне увидеть госпожу дома? Или кого-то из наставниц?

— Госпожа Герса у себя, — безразлично отвечает девушка.

Герса. Это хорошо. Она года на два постарше Табити, но по окончании службы не покинула дом, а осталась здесь наставницей. А теперь, выходит, возглавила стражу.

Девушка не предлагает ее проводить. Ну да. Если признала бывшую стражницу — провожать ни к чему.

Дом определенно не пустовал. Табити слышала голоса со стороны спальни и кантоны. Смех, болтовня… Все в порядке. И все же чего-то не хватает.

Молодости тебе не хватает, дура, вот что.

Вот в дверь старшей она постучала. Привычка.

Герса отозвалась немедленно, не спрашивая, кто там:

— Можешь войти.

Распахнув дверь, Табити с удовольствием взглянула на крепкую светловолосую женщину с серо-голубыми глазами. Герса сидела за столом, что-то черкая на бумаге, но при виде гостьи отложила свою писанину.

— Таб?

— Только не говори, что не чаяла увидеть меня в живых. Наверняка тебе уже сообщили, что я в городе.

— Нет. — Герса говорила столь же неторопливо, как в прежние времена. — Не сообщили.

— Распустила ты своих стражниц.

— Возможно. Садись. — И, когда Табити плюхнулась на табурет у стола, столь же неторопливо произнесла: — Стало быть, ты вернулась.

— Да. Пошаталась по миру, насмотрелась всякой всячины…

— И заскучала по дому.

— Может, и заскучала. А может, просто устала. В общем, решила, что пора завязывать со странствиями.

— Что ж, в Элате сейчас жить неплохо, а если еще вернешь себе дом, можешь удачно выйти замуж или начать торговлю…

— Да что вы с Ульвином, сговорились, что ли? Для замужества или торговли незачем было возвращаться. Я пришла к тебе узнать, нет ли работы для меня в Красном доме?

— И чему ты можешь научить нынешних стражниц?

Табити фыркнула.

— А то ты не знаешь. Я, конечно, много чему научилась за эти годы, но, думаю, в Зимней страже это вряд ли нужно. Только тому, чему учили меня.

— Уверена? Тебе уже не двадцать лет.

— Никто не молодеет. Но хорошую форму можно сохранять долго.

— Для этого нужны постоянные тренировки.

— Практика — она лучше всяких тренировок.

— Это ты практикуясь весу набрала?

Табити усмехнулась в ответ. Хоть что-то неизменно — Герса все такая же язва.

— А ты проверь.

— Что ж. — Герса поднялась из-за стола. — Пойдем проверим. Одежку верхнюю можешь здесь оставить.

Про меч она не сказала ничего, и Табити прихватила его с собой. Как и ожидалась, они двинулись в сторону тренировочного зала. В коридоре им встретилась та же девушка в голубом полушубке, и Герса обратилась к ней:

— Ловиза, позови Марву и Шики. И все ступайте на тренировку.

В тренировочном зале были еще две девушки. Всего, стало быть, пятеро. Зимняя стража никогда не превышала числом тридцать человек, а обычно было меньше — Элат город маленький. Впрочем, сейчас население увеличилось, и стражниц, по идее, должно быть больше…

Или это не влияет? Ведь Зимняя стража охраняет город не от разбойников или безначальной солдатни, которая пусть изредка, но в эти места забредает. Для того в Элате есть городское ополчение.

— Девушки, — сказала Герса, — я хочу, чтоб вы показали сестре нашей Табити свои умения.

— На мечах или на шестах? — уточнила девушка в голубом — Ловиза.

— На шестах.

Показалось или нет, что на лице Ловизы промелькнуло сожаление? Но она отстегнула меч, убрала его на стойку с оружием. Изящно сбросив с плеч полушубок, взяла один из прислоненных в стене шестов.

Наверняка Ловиза была из лучших — иначе Герса не поставила бы против нее двух противниц. Что ж, посмотрим.

Зрелище и впрямь оказалось впечатляющее. Когда противницы метнулись на Ловизу с двух сторон, та ловко ушла от атаки и перешла в наступление. Она двигалась быстро, ловко, меняя верхний хват на нижний и наоборот, — уследить за мельканием шеста в ее руках казалось решительно невозможно. Вот она откинулась назад, шест просвистел над самым ее лицом, но не задел, зато Ловиза из стойки на руках выбила его у оппонентки. Прошлась колесом, снова перехватила шест, тот оказался у второй девушки под самым горлом.

— Достаточно.

Герса сделала знак остановиться. Затем велела выйти вперед тем двоим, что упражнялись здесь раньше. Эти тоже сражались ловко и эффектно.

— Что скажешь?

— Красиво. — Табити пожала плечами. — Девушки двигаются быстро, приемы знают хорошо, кое у кого определенно талант…

— Но?

— Но… лучше я покажу.

— Против Ловизы.

— Начнем с нее. — Табити потянула меч из ножен, но Герса перехватила ее руку.

— Возьми шест.

Странно. Почему она не хочет боя на мечах? Ведь и Ловиза явно желала показать свое умение мечницы. Но не стоит спорить с Герсой и подрывать ее авторитет. Табити водрузила свой меч рядом с мечом Ловизы, пошла к стене за шестом. Без большого энтузиазма — в бою на шестах она никогда не была особенно хороша, может, потому Герса на том и настояла?

— Сапоги бы сняла, — сказала Герса. — Тяжело же.

— Ничего, я к ним привычная. — Табити обратила внимание, что прочие дрались не то чтоб совсем босиком, но обувь сняли, оставаясь в шерстяных носках, какие обычно надевали подзимние сапоги. И внезапно, без приветствий и предупреждений, прочно держа шест обеими руками, метнулась к Ловизе и выбила у нее шест.

— Так нечестно! — крикнула одна из девушек. — Так нельзя!

Табити могла бы сказать, что в бою чести никто не соблюдает, но остановилась, не выпуская шеста.

— Не считается, — жестко сказала Герса. — Ловиза, даю тебе фору. Атакуй.

Девушка бросилась в бой, и тут стала ясно, что грязные приемы ей тоже известны. Она старалась не выбить шест, но ударить, причем в живот или в лицо. Это хорошо, это правильно. Такое Табити знала и понимала. Надо еще дать понять Ловизе, что противница много старше и тяжелее, ну, собственно, оно так и есть, что устала и задыхается… Так, отступаем… Девушки приветствуют Ловизу восторженным визгом… Ага, самое оно… Ловиза прыгнула, целя в лицо. Если бы просто хотела ударить, был бы шанс. Нет же, решила продемонстрировать прием поэффектнее.

Табити поднырнула, бросив шест, схватила ее за ногу и приложила об пол.

— Не считается! — повторила Герса. — Ты бросила оружие!

Табити могла бы напомнить, что в прошлом поединке Ловиза делала то же, но…

— Ты знаешь, не люблю шесты. Уж лучше голыми руками. Но как скажешь.

Ловиза лежала без движения. Вряд ли это была уловка, скорее она была оглушена, но Табити не стала проверять, подтолкнула к себе шест, наступила, так что он прыгнул ей в руки.

— Кто желает продолжить?

Девочки бросились на нее — не все четверо, как ожидала Табити, а трое, одна все-таки осталась стоять. Ай-ай-ай, едва свою первую воительницу не затоптали. Ну, тут можно не стесняться. Герса не зря показала, как они все дерутся, Табити успела изучить и запомнить их движения. Хруст, крики, шесты ломаются, упавшие заливаются слезами. А ведь в лицо никому не попала, разве что в грудь… Ну и сапоги не зря на ногах, попутно навешала пинков.

— Теперь-то считается? — спросила Табити, оставшись одна посреди зала.

Герса кивнула. Ловиза подняла голову. В глазах у нее были злые слезы, на лбу ссадина, волосы… А волосы у нее, мокрые от пота, уже не кудрявые. Завиты они были, вот что.

Пройдя мимо к стойке с оружием, Табити сделала то, за что утром обещала отрубить племяннику руки, — взяла чужой меч. И тихо выругалась.

Ей не понадобилось вынимать меч из ножен. Достаточно увидеть, что не самоцветами были украшены ножны. Просто стекляшками. А сам меч был слишком легким. В больших городах в состоятельных семьях сыновьям покупают такие игрушки. Будь оно все проклято, малолетний племянник разобрался в деле лучше, чем Табити.

— Ладно, вернемся ко мне, — великодушно предложила Герса.

У себя в кабинете она полезла в шкаф, бормоча: «Где-то у меня тут было…», потом извлекла запечатанную бутылку.

— Может, лучше в харчевню пойдем? — сказала Табити. — Посидим, как в старые времена.

— Не стоит. Времена сейчас другие.

В бутылке оказалась хорошая виноградная водка, Табити такую пробовала только на юге. Что значит торговля налажена. Они выпили разгонную, потом Герса спросила:

— Ну, как тебе?

— Красиво. — Табити заглянула на дно глиняной чашки. — Способности у девочек, безусловно, есть. Но это ж танец, Герса! Танцы они танцуют и больше ничего! В условиях реального боя…

— Вот именно. — Герса откинулась на спинку кресла. — Никому здесь не нужны условия реального боя.

— О чем ты говоришь! Зимняя стража существует для…

— Я знаю. А ты знаешь, сколько сейчас девиц в Зимней страже? Десять. Ты видела половину, остальные дневалят по кухне или пошли за покупками.

— А наставниц?

— Только я. Никто больше не хочет работать на Зимнюю стражу. Да и служить здесь… Хорошо, что их так мало. Я каждую неделю ругаюсь в магистрате, чтоб они оплатили наши счета. — Герса кивнула на стопку бумаг на столе. — Говорят, содержание Красного дома слишком дорого обходится городу.

— Но Красный дом существует столько, сколько Элат. Если не дольше.

— Вот мне и говорят — не пора ли заканчивать? Нет, речь о том, чтоб отменить Зимнюю стражу, не идет. Пока не идет. Но в целом люди считают, что от существования Зимней стражи больше вреда, чем пользы. Мы отбираем дочерей у родителей, оставляем их без работниц и помощниц по хозяйству. А те, кто служил, на всю жизнь несчастны. Вот ты десять лет моталась по свету — и что ты имеешь, что нажила?

— Ну, за эти годы у меня и хорошего много было.

— Но ни мужа, ни детей у тебя нет.

— Разве это обязательно? И потом, у тебя тоже нет, хотя ты никуда не уезжала.

— Вот именно. Бывшие стражницы не годятся в жены. Правда в том, что, как правило, мы сами этого не хотим, но кому нужна правда? Родители не желают отдавать дочерей в Красный дом, потому что это помешает им завести семью. Да те и сами не рвутся. Мне удается их чему-то учить только потому, что я убедила их, что мои занятия придадут им изящества и грациозности, сделают неотразимыми в танцах и зимних забавах. А тут приходишь ты и возишь их мордой об пол.

— Танцы и зимние забавы… Но как? Как могло все так перемениться всего лишь за десять лет? Неужели только из-за того, что построили дорогу?

— На самом деле все менялось давным-давно. Может быть, столетиями. Просто никто не обращал внимания. Я просмотрела архивные записи. Раньше в Зимней страже служили пожизненно. Потом двадцать пять лет. В наше время — пятнадцать. То есть по настоящему-то служили лет семь, а учиться начинали с пяти, когда нас забирали из семей. А в двадцать уходили в отставку. Теперь тоже уходят в двадцать, но учиться начинают в пятнадцать. Так решил городской совет. И возможно, этот срок снова сократят. Они разучились называть свой страх по имени и забыли о нем. Может, они и правы, может, уже и нет причины бояться… мы точно не знаем… на памяти ныне живущих не было возможности проверить… и пусть не будет и дальше.

Она снова разлила водку, выпила залпом.

— И вот еще что. Если ты решила переехать сюда от сестрицы, прошу — не делай этого. Места, конечно, полно. Но ты отлупила этих девушек, а кого не отлупила, те увидели и услышали.

— Ну и что? Можно подумать, ты их не бьешь на тренировках.

— Мне можно. Я наставница. А ты — чужая тетка. Если ты здесь поселишься, они превратят твою жизнь в кошмар.

— Герса, за эти годы я жила в университетском общежитии, в казармах, да мало ли где еще. Среди мужчин. Мой жизненный путь усеян выбитыми зубами и залит кровью из разбитых носов. Хочешь сказать, будет хуже?

— Гораздо хуже. Самым озверелым мужикам не придет в голову то, на что способны юные девы. Так, по мелочам, но постоянно, изо дня в день… В общем, решать тебе.

После визита в Красный дом Табити не сразу вернулась в дом родительский. Нужно было обдумать услышанное. Вдобавок зверски хотелось есть, а у Ане наверняка будут вечерять только после того, как ее муж вернется из лавки.

Она направилась в харчевню на площади. Там на нее посмотрели странно, хотя и обслужили. Раньше такого не было. Ну да, напомнила себе Табити, раньше ты была стражницей, а теперь ты не выглядишь как стражница, вернее, нынешние стражницы не выглядят, как ты.

Пережиток темного языческого прошлого. Получается, что профессор Симха был прав? «Деточка, — говорил он, — в древности это было повсеместное явление — храмы, посвященные локальному божеству, коему служили вооруженные жрицы. С приходом просвещения они исчезли и могли сохраниться лишь в такой глуши, как Элат». «Но, — возражала Табити, — Красный дом — не храм, а Зимняя стража — не жрицы». — «А что же еще?»

Она тогда не смогла сформулировать ответ, и профессор остался при своем мнении.

Когда Табити вышла из харчевни, уже стемнело, и народ собирался поглазеть на вечерний ритуал кануна Полузимья. Радостные вопли приветствовали появившихся на площади девушек из Зимней стражи. Ловизы среди них не было, наверное, не хотела появляться на людях со ссадинами… мы-то и не с такими расквашенными физиономиями выходили… Только не сравнивать, не сравнивать…

Девушки окружили елку и начали кружиться в спиральном танце, или змеином, как его раньше называли. Они были очень хороши — в свете зажигающихся фонарей, среди теней разлапистого дерева, верхушкой подпиравшего небеса. Гибкие, тонкие, изящные, они танцевали под рукоплескания, пение свистулек, хлопанье трещоток, смех и вопли, восхваляющие красоток-стражниц.

Хоть кто-нибудь еще помнит, что это ритуал защиты? Вряд ли.

Кто-то дернул ее за рукав. Табити готова была врезать тому, кто мешал ее размышлениям, но прежде сподобилась глянуть, кто это. И правильно сделала.

— Тетя Таб, а тетя Таб, ты, когда молодая была, тоже вокруг елки плясала?

— Да. Плясала не слишком хорошо, но молодая была. А скажи мне, мелкий, — елки после праздника еще сжигают?

— Ага! Все орут: «Елка, гори!», и Зимняя стража поджигает. Красотища! Хотя Икелас говорит, что нельзя так делать, пожар может быть… А ты за елкой сегодня ходила?

— Прости, мелкий, сегодня не успела.

Таффи виду не подал, что огорчен.

— Да ладно. Я ж говорил — большой я. И не верю, что к хорошим детям приходит из леса старый дед с мешком подарков.

— Вот, значит, кого теперь ждут.

— Угу. Зимняя стража вроде как его встречает, а подарки под елку кладут. Ну а к плохим придет бука, и стража ее прогонит.

— О чем ты говоришь?

— Ну вот глупости всякие, в них только малышня верит.

Это правда глупости.

«Они разучились называть свой страх по имени и забыли о нем».

Ничего не осталось. Только пляски вокруг елки да жертвенные приношения — подарки? — под ней. Только еловые ветки и шишки, украшающие одежду, окна, двери.

Вдруг она поняла, чего ей не хватало в Красном доме. Раньше зимой пол там устилали еловые и сосновые ветки, и наставница заставляла менять их, чтоб свежие были, и перебирать, чтоб смоляным духом пропитаться.

А теперь пол был чистый.

— Знаешь что, — сказала она племяннику. — Не поеду я за елкой на рынок. Найму возчика с санями и поеду прямо в лес.

* * *

Леса были основным богатством этого края. Собственно, ради того, чтоб закупать лес, и проложили сюда дорогу несколько лет назад.

Но местные верования пока что позволяли хвойным лесам за пределами человеческих поселений оставаться если не в первозданном виде, то хотя бы не вырубленными. И чем дальше путник удалялся в глубь этих лесов, тем более пугающим представлялись они его взору. Таких мощных и старых елей не сохранилось больше нигде. Только путники здесь бывали редко.

Не то чтоб здесь вообще никто не бывал. Не было такого запрета. Здесь бывали охотники, летом забредали особо отчаянные собиратели грибов, хворост собирать тоже не возбранялось — это не рубить. А порубщики приезжали только зимой. До этого выбирали деревья, которые следовало водрузить на городской площади и в присутственных местах. За таковыми целые обозы присылали. А потом уж тянулись те, кто рубил деревья помельче — для домов горожан. Так что были здесь зимой проложены санные пути. Но все-таки в самую глубь бора они не продвигались.

И чем ближе к празднику, тем меньше в бору порубщиков. Кто не успел срубить елку, тот зачастую не сунется в бор, предпочтет взять сосну («Ах, какие здесь сосны! — плакали чужеземные купцы. — Продавали бы корабельщикам — озолотились бы!») или какое иное дерево, лишь бы с иглами.

Только Зимняя стража могла заходить в самую чашу. Не просто могла — обязана. Это была часть обязательного зимнего ритуала — пройти до самого древнего дерева и вернуться. Самое веселье и начинается после того, как стражницы возвращаются из леса.

Может быть, когда-нибудь они просто будут делать вид, что ходили в чащу. Но не сейчас, думала Герса. Пока она главная в Красном доме, такого не будет.

Девушки, впрочем, и не расстраивались из-за того, что ушли далеко в лес. Прогулка ясным зимним днем по хрустящему глубокому снегу их даже радовала. Когда обратно пойдут, выдохнутся — тогда, наверное, будет иной настрой, но сейчас… Кровь молодая, горячая. И не только молодая кровь их греет, одеты они потеплее, чем при исполнении спирального танца. В лесу красоваться не перед кем, и на них не нарядные полушубки, а другие, потяжелее, в них даже жарко. Сапожки валяные, под них еще носки вязаные можно надеть. В общем, гуляй хоть целый день — не замерзнешь. Про оружие только не забудь. Потому что даже если они не встретят того, кого могут встретить… Волков в лесу зимой никто не отменял. А может, лесорубы ненароком поднимут медведя. Такое редко бывает, но все же случаи в архивах отмечены. Так что девочки помимо положенных по штатному расписанию мечей были вооружены луками, а у Герсы было короткое копье.

Но, похоже, никто об опасности не думал. Уж слишком хорош был день. Как раз то, что надо. Снегопада нет, а морозец — легкий, бодрящий. В отдалении слышны удары топора, порубщик запоздалый, единственный, но и его присутствия достаточно, чтоб девочки не чувствовали себя в одиночестве. Но они ушли от проезжих троп, от санных путей. Здесь ели такие, что шпили храмов в больших городах могут с ними сравниться. Та, что стоит на городской площади, — одна из младших сестер. Если взобраться на вершину одной из здешних елей, наверное, можно увидеть иные страны. А на ветвях можно выстроить настоящие дома. Если же задержаться здесь до ночи, то звезды опустятся на эти могучие хвойные лапы. Только никто не рискует оставаться здесь зимней ночью, и зрелище такое скрыто от глаз людских.

Нет, они не думали об опасности. И Герса не могла припомнить, думала ли она об этом в их возрасте. Для того есть наставницы, а она, возможно, также беззаботно швырялась снежками… или нет, снежками вряд ли. А песни пела, даже в сильный мороз.


Я у леса на краю
Стражей до утра стою.
Если зверь сюда придет,
Стража встретит у ворот…


Или страшненькую-страшненькую:


Скрип-скрип-скрип-скрип.
И дети спят, и родители спят,
Старики все спят, и старушки спят.
Один зверь не спит, в окна он глядит.
Берегись, народ, зверь из леса идет.
Скрип-скрип-скрип-скрип.


Из-за пения и смеха они и не услышали, как скрипит снег. Смолкли только когда заметили, как раздвигаются ветки елей, которые до того являли собой почти сплошную стену. Оттуда выдвигалось на прогал нечто огромное, темное и лохматое.

Одна из девушек, Марла, ойкнула. Герса предостерегающе подняла руку.

Потом она им влепит за то, что своими криками разбудили медведя, но это потом. Говорят, если не шуметь, они сами на людей не нападают.

А потом существо медленно поднялось на задние лапы. И Герса скорее догадалась, чем увидела, что это не медведь.

Оно было больше медведя, хотя и похоже. Покрытое густым мехом, изначально темным, теперь сильно поседевшим. Вообще непонятно почему, но сразу было видно, какое оно старое. Может, потому, что на морде мех редел, и… Это была не совсем морда. Вытянутая вперед, с выступающей челюстью, покрытая морщинами — но все же жутким образом напоминающая человеческое лицо. Точнее, звериные черты непостижимым образом смешаны были здесь с человеческими.

Фигура существа была оплывшей, но сохранявшей мощь. Из-за такого сложения и плотного спутанного меха нельзя было разобрать, какого оно пола. И в самых старых источниках не уточнялось, является ли Зверь самцом или самкой.

Зимняя стража существовала для того, чтоб встречать Зверя. Чтоб привечать Зверя. Чтобы противостоять Зверю. Только Зверь не показывался уже много поколений. Он жил в сказках и песнях, но видеть его воочию…

Герса прошептала:

— Он не должен нас тронуть. Если он признает в нас своих, он нас не тронет.

Если бы не эти слова, они бы тут же кинулись наутек, забыв все, чему их учили. Теперь же стояли, замерев, как будто наставница могла скрыть их от страшного зрелища. Слышно было, как кто-то тихо всхлипывает. Зверь смотрел на них круглыми красными глазами без ресниц, его рыло шевелилось, втягивая воздух.

Потом Зверь взревел. То есть рев этот столь же напоминал рык звериный и крик человеческий, как смешались звериные и человеческие черты в его обличьи. И бросился прямо на стражниц.

Герса, почти не сознавая, что делает, швырнула копье ему в грудь. И не промахнулась, не могла она промахнуться со своей выучкой и на таком расстоянии. На миг существо замерло, балансируя на задних лапах, потом ударило передними по древку, переламывая его. Рев повторился, и теперь звериного в нем было гораздо больше. Но миг задержки дал возможность Герсе вытянуть меч из ножен. Размышлять, почему зверь напал вопреки всему, что утверждала традиция, было некогда. Может, взбесился от старости… А ее долг — защищать своих учениц. Он бросилась вперед, не ожидая, что кто-то за ней последует. Ударила, пробивая слой меха и подкожного жира. Вполне возможно, для медведя и кабана такой удар оказался бы смертельным. Но не для Зверя. Если бы когтистая лапа дотянулась до лица Герсы, сняла бы кожу вместе с мясом. Наставница едва успела отклониться, но не удержала равновесия и рухнула в снег.

В этот миг подскочившая Ловиза изо всех сил хватила Зверя в бок своим мечом. Легкое лезвие не могло причинить существу заметного вреда, напротив, оно сломалось от удара. Но благодаря тому, что Зверь отвлекся, Герса успела вскочить на ноги.

— Беги! — крикнула она.

Ловиза откатилась в сторону, и вовремя. Девушки, несколько справившись с испугом, взялись за луки со стрелами.

Герса не видела, кто именно стрелял, но было их не меньше трех. Потому что одна стрела шмякнулась на снег, а две другие воткнулись в шкуру Зверя. Теперь он рухнул на четыре лапы и закружился на месте, как будто стремясь растоптать тех, кто подвернется. Герса и Ловиза метнулись в разных направлениях, как будто стремясь увести Зверя от стрелявших — на самом деле это получилось непреднамеренно.

И Зверь побежал вперед, тяжко проваливаясь в снег, но передвигаясь при этом быстро.

Этого они уже вынести не могли — с визгом бросились прочь. Герса, увязая в сугробах, побрела за Зверем, обреченно понимая — не успеет.

Но кое-кто успел раньше. На поляну выметнулась встрепанная фигура с топором в руках. Табити неоткуда было взяться здесь, посреди леса, и все же это была она. Топор ударил Зверя в шею, едва не снеся голову. Но это же Зверь, такое невозможно в принципе. Она била и била, как рубщики мяса на прилавках, пробивая шкуру, ломая ребра. Кровь Зверя пропитывала мех, темными ручьями стекала в снег, выплескивалась на одежду, руки и лицо Табити.

Те, кто имел смелость обернуться, видели, что кровь эта — не красная, какой надлежит быть крови живого существа, а черная. Это было уже слишком, кто-то из девушек, упав на колени, рыдал, кого-то рвало.

Как бы ни увечилась плоть Зверя, это не останавливало его, а лезвие топора уже затупилось. При очередном броске Табити упала, почти исчезнув в сугробе, Зверь навис над ней. Но топор не был единственным оружием Табити. В тот самый миг, когда морда Зверя присунулась к ее лицу, клинок вылетел из-под снега и вонзился в брюхо.

Почти одновременно Герса нашла в себе силы броситься на Зверя сзади и рубануть по позвоночнику.

Но Зверь, казалось, не обратил внимания на оба удара. Он сосредоточенно обнюхивал лицо Табити. Потом повернулся и медленно, мотая неизвестно как державшейся на плечах головой, побрел прочь, в чащу.

Девушки и возчик, который набрался храбрости добраться до поляны, ошеломленно смотрели ему вслед.

* * *

— Нет, мелкий, мы его не убили.

Они только что установили елку в доме. А сейчас вышли на улицу, чтоб воткнуть в сугробы оставшиеся ветки. Там, в лесу, не было тяжелораненых, и Табити настояла, чтоб срубленное дерево довезли до города. Потом она как следует попарилась в бане Красного дома и снабдилась там чистой одеждой.

За это время, конечно, по городу разошлись разнообразные слухи. Разошлись бы в любом случае — многие видели, в каком виде Зимняя стража вернулась из леса, а тут еще случился возчик.

Таффи, конечно, слышал, что перед Полузимьем из леса выходит Зверь, и Зимняя стража должна его встретить, иначе он сделает много зла. Но Зверя не видели так давно, что далеко не все поверили, что он и впрямь появился. Большинство считали, что девушки столкнулись со старым медведем-шатуном. Но даже если тетка убила медведя — это круто! А она говорит, что не убила.

— Но почему?

— Зверя нельзя убить. Он бессмертный. Ну, может, не совсем… Но он — это лес, а лес — это он. Он живет в этих деревьях, потому их и нельзя рубить. Только раз в году — тогда он разрешает. А Зимняя стража его встречает и провожает. Но он должен признать в них своих, потому они должны пропитаться запахом хвои. Тогда он не нападет. — Вот почему он напал, думала она. Девушки пренебрегли этим обстоятельством, даже Герса забыла. Зверь их не признал. А Табити рубила дерево, от нее пахло свежей хвоей и смолой. Да и кровь Зверя — не та же ли смола? — Для того же и деревья в домах и на улицах. Для защиты, понимаешь?

— Почему же мне этого никто не говорил? — В голосе Таффи была явная обида.

— Такие вещи сыновьям обычно рассказывают отцы. А твой отец умер, а отчим сам не знает…

Ей не хотелось вдаваться в подробности. Она слишком устала сегодня.

— И что теперь будет?

Об этом ей тоже не хотелось думать — пока. Для жителей Злата отдавать дочерей в Зимнюю стражу было почетной обязанностью, но уже много поколений они не думали, что эта обязанность связана с настоящей опасностью. Теперь задумаются. Не важно, кто там бродит — медведь или нет, девушки могли погибнуть. И не исключено, что сегодняшнее торжество Зимней стражи приведет к ее исчезновению. Родители могут потребовать, чтоб дочерей им вернули. И кто знает, как поведут себя сами девушки. Они, кстати, оказались не так плохи, как предполагалось, все же чему-то помимо танцев-плясок Герса их обучила. Но даже если они захотят остаться, прислушаются ли к ним?

Ладно. Это заботы послепраздничных дней. А пока что праздник еще впереди.

— Что будет? Встретим Полузимье, потом сожжем елку. Знаешь, что надо делать?

— Ага. Надо выкликать клич на сожжение «Елка, гори!», и тогда придет стражница и подожжет. А если у себя дома во дворе, тогда родители.

— Вяло орешь, без чувства. А ну-ка повторим.

Табити отступила назад, оглядывая сугробы с торчащими еловыми ветками, и они с племянником грянули хором:

— Раз, два, три — елка, гори!

## Вячеслав Бакулин. СКАЗАНЬЯ ВРУТ

Сказанья врут! Врут, слышите, вы?! И история тоже врет. Врет, потому что ее пишут те, кто ничего не видел. А если даже и видел — переврал увиденное ради своей выгоды, или из страха, или просто потому, что так устроен человек — врать для него привычнее, чем рассказывать правду. А почему? Да потому, что правда никогда не бывает такой, как хочется. Правда совсем некрасивая, часто — жестокая, еще чаще — глупая и почти всегда — небезопасная. Да и кому она интересна, эта правда?!

Вот, например, говорят, что великий род Меровингов, из которых мы издавна избирали себе королей, пресекся на Хильдерике. Да, на том самом Хильдерике, которого низложили и до конца дней заточили в монастырь по приказу римского первосвященника Стефана. А я вам скажу — род Меровингов к тому времени уже давно был бессилен. У короля был лишь один его титул да жалкая видимость власти. Конечно, он сидел на троне и принимал послов чужеземных правителей. Ах да, он им еще и ответы давал! Но скажите-ка мне, кто сочинял эти ответы? Король? Черта с два! Майордомы! Мертвой хваткой волкодава они держали и власть в стране, и богатства, они совершали пышные выезды в сопровождении всадников, чьи доспехи стоили много больше хорошего стада, а король ездил во дворец на повозке, запряженной парой волов! Вот она, правда. Правит всегда сильный, и плевать всем, как его зовут. Уж мне-то вы поверьте, я на своем веку повидал немало сильных людей. Сильных, смелых, гордых, богатых, красивых. Большинство из них уже умерли, и вот вам еще одна правда — труп благородного маркграфа воняет точно так же, как труп последнего нищего, что бы там ни пели вам святые отцы. Я это знаю.

Мой отец запомнил Пипина Короткого еще майордомом, потом пил на его коронации и кричал вместе со всеми «Да здравствует король!», под его командованием дрался против Вайфария Аквитанского. И что? Король победил только для того, чтобы в том же году умереть от водянки. Вот она — правда.

Я сам встал под копье, когда мне не исполнилось и шестнадцати. Да, наша армия тогда была, может, самой сильной в мире, это так, но почему забывают, что в войнах обязаны были участвовать все мужчины, исключая стариков, калек, рабов и монахов, а уклонение от воинской службы каралось смертью? Вот это — правда, и именно ей как раз не хватило места в хрониках, легендах и жизнеописаниях. Почему? Ой, не смешите! Кому это интересно? Наш государь Карл велик и по имени, и по делам своим, а в хронике его правления вы вряд ли найдете больше трех лет мира. Сражения, осады, отступления и атаки, кровь, грязь, гниющие горы трупов, где вчерашний мужик и вчерашний господин смешали свою кровь и свои кишки в вечном посмертном братстве. Мы, солдаты, замерзали, тонули, горели, убивали и умирали во славу короля. Мы и не надеялись, что войдем в историю. Историю пишут о королях и для королей, и воистину, государь наш Карл велик, а имя его переживет века. Это так, разве я спорю? Но только не говорите мне о правде!

Да, мы воевали. С саксами, лангобардами, маврами… Я участвовал в войне против Дезидерия, вместе с королем переходил через Альпы, я стоял зимой под стенами осажденной Вероны, я был среди тех, кто принимал капитуляцию короля лангобардов и гнал не только из королевства, но и из Италии вообще его сына Адальгиза, я своими глазами видел триумфальный въезд короля в Павию, а два года спустя подавлял мятеж герцога Фриульского…

И я говорю вам: королю было плевать на первосвященника римского Адриана, как и Пипину Короткому в свое время было плевать на Стефана! Карл желал закончить дело отца, сокрушить могущественного противника, добавить к своему титулу «et Langobardorum», раз и навсегда прибрать к рукам драгоценных племянников. И в том, что они, как и Дезидерий, мирно окончили свои дни в каком-нибудь — ха-ха! — Богом забытом монастыре, правды не больше, чем во всем остальном, что накорябают впоследствии глупые толстые летописцы, которые ничего не видели, но знали все лучше видевших. И пусть их. Я-то знаю, какая она — правда.

Давайте-ка я расскажу вам еще одну забавную историю…

Сразу же после торжества в Павии король поспешил домой, ибо дома стало неспокойно: саксы опять взялись за оружие и разорили Гессен. Зимой началась новая война, и Карл нанес саксам сокрушительное поражение при Брунсберге. Враги запросили пощады, клянясь всем возможным, обещая отречься от своих богов и навеки заключить с нами мир. Но прежде чем отзвучали последние клятвы и их унес ветер, отряд вестфалов хитростью проник в город Хидбек, где располагались тогда наши войска, и устроил беспощадную резню. Год спустя, пользуясь очередным отсутствием короля, саксы опять восстали, захватили Эресбург и осадили Зигебург. Вот вам еще одна правда — ты пойдешь ради свободы и жизни на любые средства и дашь любые клятвы, коли их требуют с ножом у горла. Но стоит лишь завоевателю отвернуться, как гляди-ка: нож уже в твоей руке и целится в незащищенную спину. И пусть глупые толстые летописцы проклинают вероломство саксов. Я знаю — случись так, что мы с саксами поменялись бы местами, Карл сам бы клялся отречься от Христа и даже от отца родного, лишь бы потянуть время. Впрочем, кто я такой, чтобы обсуждать поступки королей и правителей? Я — воин, я подавлял мятежи не потому, что ненавидел саксов или так уж любил Бога, данного нам из Рима. Я исполнял приказ и был беспощаден потому, что знал: в случае чего мне тоже не дадут пощады… Однако рассказ мой здесь только начинается.

Год спустя, когда в Саксонии вновь установилось шаткое подобие мира, к нашему государю прибыло посольство правителя Сарагосы с мольбой о помощи. Эмиры Испании передрались между собой; Абдерахман Омейяд стал настолько силен, что в Сарагосе решили: уж лучше Карл. Разумеется, государь наш не был бы Великим, если бы упустил такой удобный повод вторгнуться в Испанию и положить конец мавританскому владычеству над этими землями. Недаром же дедом его был не кто-нибудь, а сам Карл Мартелл! И вот король во главе большой армии перешел Пиренеи. А я вновь говорю вам: не верьте тем, кто будет рассказывать о том, как занимали мы крепость за крепостью, практически не встречая сопротивления, как с триумфом возвращались домой! Я был в этом походе от начала до конца, я своими глазами видел, как мавры оставляли незначительные укрепления, собирая силы для решающего удара, как короля предали чересчур нерешительные союзники, как разбили нас под стенами Сарагосы и как поспешное отступление едва не превратилось в бегство. Да что там говорить, солдат всегда знает, что отступление — это и есть все то же бегство, лишь названное красивым, чуть менее презрительным словом. Да, мы не были бестолковой толпой, несущейся сломя голову, потому что поступить так значило обречь остатки армии на гибель, а короля нашего Карла все же не зря прозвали Великим. И даже несмотря на жесточайшую дисциплину, наше войско, растянувшееся змеей по горам, с каждым днем таяло: дезертиров уже никто не считал, а проклятые мавры то и дело беспокоили нас молниеносными набегами. И все же это не конец моего рассказа, это лишь начало конца. Слушайте же, потому что сказанья врут, и история — врет, а правда — вот она.

Случилось так, что мне выпало в числе других идти в арьергарде армии, прикрывая отступление и заодно охраняя королевский обоз. И если вам скажут, что этот обоз ломился от золота и драгоценностей, взятых нами в качестве военной добычи, знайте — вам снова врут. Не было в том походе богатой добычи, а государь наш Карл был королем-воином и никогда не таскал с собой на войну телег с драгоценной утварью и наложниц, разряженных в шелка. То был простой военный обоз, груженный продовольствием, водой, запасными наконечниками для стрел, копейными древками, подковами, веревками, осадным инструментом — одним словом, всем тем, без чего не проживет любая армия. Голодный солдат — плохой солдат, судари мои, и что толку в самой отчаянной храбрости, если на стрелы врага ты можешь ответить лишь бессильной бранью? Да и в обозе ли дело? Мы и только мы были тогда надеждой и защитой армии и короля, мы то и дело подвергались неожиданным нападениям, на наши головы падали камни со скал, в нас летели стрелы из-за каждого куста. Все это хорошо понимал Карл, а потому поставил во главе арьергарда одного из своих любимцев — стольника Эггихарда, а в придачу к нему — пфальцграфа Ансельма и маркграфа Хруотланда — префекта бретонского рубежа.

Я почти ничего не знаю о нем — он служил далеко на севере и неожиданно присоединился к войску перед самым походом. Суровый, неразговорчивый, а еще — гордый. Именно из-за этой гордости, говорят, он и поссорился с королем. Из-за гордости и своего меча.

Хэй, что это был за меч! Длинный, чуть ли не в руку взрослого мужчины, обоюдоострый клинок с выбитыми на лезвии непонятными письменами. Маркграф взял его в бою, когда восставшие племена диких бретонцев напали на Ванн — столицу марки, отстроенную и укрепленную еще отцом нашего короля. Об этом мече говорили всякое. Говорили, он давал своему владельцу силу десяти мужей. Говорили, что он не тупился даже после самой жестокой сечи. Говорили, что когда-то давно великий мудрец и колдун выковал его из камня, упавшего с неба, для славнейшего короля в мире. Будь они прокляты, говорившие это!

Возможно, если бы Хруотланд преподнес этот меч Карлу, как ему советовали наперебой и друзья, и враги, все было бы иначе. Возможно, не изменилось бы ровным счетом ничего. Что теперь проку гадать? Король с войском ушел вперед. Маркграф вызвался охранять обоз. Сам, добровольно, хотя и оказался лишь третьим по старшинству. А меч? Меч остался с ним.

Ну и мы — непобедимая франкская пехота, сила и гордость армии, профессиональные воины: франки, бургунды, лангобарды, окситанцы, бретонцы, фризы, готы и сыновья еще многих народов и стран — чуть более восьмисот человек. Среди нас почти не было всадников, и дело даже не в том, что роль конницы в победах короля тоже много раз переврали, чрезмерно преувеличивая значение благородных господ. Не спорю, таранный удар сомкнутого строя всадников в тяжелых бруинах, когда пробивная сила копья во много раз увеличена массой мчащегося скакуна, ужасен. Но послушайте меня: наш путь лежал по горам и ущельям, узкие тропки вились змеями, и над нами со всех сторон нависали склоны, густо покрытые лесом. Ну и где, скажите мне, в таких условиях показать себя тяжелой кавалерии? Кого преследовать и какой строй разрывать в клочья, если место, в котором могут плечом к плечу встать хотя бы пятеро мужчин, может не встретиться за целый день пути? Наконец, где взять таких лошадей, что будут, как козы, прыгать с камня на камень, а не дико ржать, бешено вращать глазами и упираться всеми четырьмя ногами при переходе через малейшую расщелину? Молчите? И правильно делаете.

Солнце клонилось к закату. Мы, отстав от основной армии на расстояние полуденного перехода, проходили узким ущельем. Я только успел подумать, что сверху, должно быть, мы представляем собой прекрасную мишень, как прямо под копыта лошади Ансельма, ехавшего впереди, обрушился огромный камень. Грохот, ржание, пфальцграф вылетает из седла, и, клянусь, пока он падает, в него втыкается не меньше десяти стрел!

А потом начался ад. Уж поверьте солдату, который немало повидал: ад — это совсем не то, о чем нам твердят священники. Ад — это когда кричат люди и кони, когда ты заперт в каменном мешке и нет времени стереть с лица кровь и мозги твоего товарища, которому камень размозжил голову. Когда кругом падают убитые и раненые, а твой щит кажется тебе такой глупой и ненадежной вещью, потому что его можно развернуть только в одну сторону, а смерть приходит отовсюду. Ад — это когда ты беспомощен.

Но мы все же были воинами-франками, испытанными в боях ветеранами, и мы не побежали. Потому что нам некуда было бежать. Потому что бежать под стрелами, камнями и бревнами, которые обрушивали на нас сверху коварные васконы, — значит еще больше приблизить свою смерть, а любой солдат, хоть и привычный к смерти, любит жизнь ничуть не меньше вас. Нет, мы выстроили стену щитов, ощетинились копьями и стали медленно пятиться, отступая назад, в долину, которую совсем недавно оставили за спиной. Мы знали, что настала пора умирать, и хотели умереть мужчинами. И нападающие это поняли. Смертоносный дождь прекратился, и лес, скрывавший тело гор, изрыгнул полчища врагов. Они прокатились по нам, как лавина, разбрасывая по сторонам тела убитых и изуродованных, прошли насквозь, уничтожив любое подобие строя, а потом обернулись, чтобы встретиться лицом к лицу с уцелевшими.

Я видел, как упал под ударом топора Эггихард, как потерявший коня Хруотланд собрал вокруг себя немногих уцелевших, решив подороже продать свою жизнь. В одной руке он сжимал свой знаменитый меч, в другой — боевой рог и не переставая трубил. Гулкий звук разносился по долине, колебля воздух. Перекрывая лязг и вопли. Предостерегая. Мы не обнадеживались зря, понимая: пока подоспеет помощь, все уже будет кончено. Но эта засада могла быть не единственной, а потому рог трубил, и это значило, что мы умираем не напрасно.

Копье в моей руке давно сломалось, разбитый щит пришлось бросить; кровь сочилась из десятка ран, но я с упорством загнанного кабана пробивался к маркграфу, орудуя коротким клинком. И тут что-то ударило меня сзади под колени, потом по спине, поперек, наотмашь. Ноги враз стали чужими, руки разжались. Я упал, зная, что больше уже не встану, но все же нашел в себе силы приподнять голову. Боги, это было так непросто! Но я был воином, франком, и, не имея возможности разделить с моими братьями смерть, должен был хотя бы увидеть их последний бой.

А их становилось все меньше и меньше. Рог уже молчал: Хруотланду требовалось все возможное дыхание, и хотя его левая рука повисла плетью, меч в правой продолжал собирать кровавую жатву. Вот страшный удар копья опрокинул маркграфа на спину, и враги торжествующе взревели. Но их радость была недолгой — Гуенелон, юный воин из свиты Хруотланда, выхватил чудесный клинок из уже мертвой руки господина. Хэй, боль раскаленными крючьями раздирала мое тело, из моего пересохшего горла вырывался лишь придушенный хрип, но, клянусь богами, я улыбался, глядя, как этот парень, сам весь израненный, рубит без разбора шкуры, кожи, дерево, мясо, кости, сталь, не подпуская васконов к телу господина!

Сказители бы написали, что этот последний бой длился еще много часов, что Гуенелон сразил сотню, две сотни, вовсе без счета врагов. Плюньте им в глаза! Я был там и, прежде чем милосердное небытие погасило свет в моих глазах, видел, как быстро все закончилось. Конечно, смельчака просто задавили числом. Меч в последний раз мелькнул — и исчез…

Глупые толстые летописцы, никогда не покидавшие безопасных стен своих келий, без тени сомнения утверждают: из всего арьергарда не уцелел никто. Так вот, они врут. Я уцелел! Я единственный. На моем теле тогда нельзя было найти живого места, я больше никогда уже не брал в руки оружия и до конца дней своих вынужден ползать медленнее черепахи, волоча за собой искалеченные ноги. Но явидел правду, а они— нет. Смерть почему-то отринула меня, и я видел, как вернулись войска короля, чтобы похоронить то, что осталось от нашего арьергарда. Мстить было некому: ограбив обоз и трупы и предав все остальное огню, васконы ушли. Но перед этим я видел еще кое-что.

Они лежали рядом — Хруотланд и Гуенелон, господин и слуга. Они лежали, а вокруг громоздились трупы друзей и врагов. И рука слуги, почти отделенная от тела, рука, на которой не хватало половины пальцев, каким-то чудом продолжала сжимать меч господина.

Кто-то остановился рядом с ними. Прозвучал повелительный голос.

Черноволосый васкон с заляпанной кровью бородой склонился над Гуенелоном и потянул за меч Хруотланда. Сначала со смехом. Потом молча. Потом с яростным рычанием.

И тогда я не выдержал и хрипло, еле слышно рассмеялся.

…Кто знает, почему они не прикончили меня? Должно быть, не сомневались в том, что я — не жилец. Хэй, да я и сам был уверен в этом и до сих пор не знаю, не почудилось ли мне все это. Закат, окрашивающий кровью все вокруг, как будто ее было мало и без того. Дрожащее над горами призрачное марево. Удаляющиеся фигуры, отягченные добычей и телами павших, которые они несли на щитах. Своих соплеменников и Гуенелона, так и не выпустившего рукояти меча.


— Очнись!

«Кто это»?

— Очнись же!

«Зачем?»

— Проклятие! Похоже, мой король, мы ничего от него не добьемся.

Разноцветное, смазанное пятно кружится перед глазами, в ушах странный гул. Голос — словно из другого мира. Что он говорит?

— Меч! Где меч?!

«Какой меч?» — хочу сказать я. «При чем тут меч?!» — хочу крикнуть я. «Разве за все мечи мира можно воскресить хоть одного из тех, кто лежит здесь?!!» — хочу завопить я.

И — не могу.

Прохладная влага на лице и губах. «Еще! Еще, ради всего святого!..» Но вместо этого я из последних сил хриплю:

— Гуе… Гуене… лон!

— Что он сказал?

— Кажется, он кого-то звал, государь. Какое-то имя…

— Гуенелон. Так звали одного из бойцов Хруотланда. Светловолосый молодой парень.

— Его тело нашли?

— Нет, ваше величество.

На мгновение — тишина. А потом — слово. Краткое и беспощадное, как удар, добивающий смертельно раненного:

— ПРЕДАТЕЛЬ!

Растерянность. Недоумение. Ярость.

«Да он в своем уме?! Что он говорит?! При чем тут предатель?!»

Рывок! Меня куда-то тащат на волокушах.

«Стойте, проклятые! Я должен сказать! Объяснить!»

До скрежета сжав зубы, отчаянно пытаюсь приподняться на локтях, и мгновенной расплатой — боль. Жаркая и очищающая, как огонь. Хотя даже в христианском аду не сыскать огня, который очистил бы меня от этого невольного преступления.

— …будь он проклят! — цедит сквозь зубы тащащий меня воин скары — личной гвардии короля. — Ни на земле, ни на небе не знать ему покоя! Ничего, дружище! Попомни мои слова: все вы войдете в историю, вас воспоют в сказаниях как героев, а он… Да всяк честный человек сплюнет, услыхав имя Гуенелон!

Гвардеец говорит что-то еще, но я этого уже не слышу: волокуши натыкаются на камень, и тело мое пронзает такая боль, по сравнению с которой меркнет все, что я уже испытал. А вместе с нею на меня нисходит Истина. Та самая, которую глупые толстые монахи, называющие меня лжецом и богохульником, не постигнут никогда, молись они хоть сто раз на дню. Которая — теперь я это знаю — не позволит мне умереть еще долгие годы. Которая, должно быть, станет последними словами, что я прохриплю, когда смерть наконец вспомнит обо мне:

— Сказанья врут! Врут, слышите, вы?! И история врет!

## Святослав Логинов. ДАР ЛЮБВИ

Что его убили, люди Челиса не поверят: народ опытный и знают, с кем имеют дело. Зато они уверены, что сбили противника с дороги. Собственно, так оно и есть, Грац не захотел серьезной драки со смертями и увечьями и с дороги был сбит. Но это ничуть не помешает ему поспеть в город к сроку и вытряхнуть Челиса из штанов.

Убедившись, что погони нет, Грац остановился и прислушался. Простой человек своими беспомощными ушами может разобрать разве что звук голосов, пение птиц по соседству и гул ветра в вершинах сосен. Маг способен видеть, слышать и обонять за десятки верст, ему доступны кровожадные мысли росомахи и бесшумное дыхание рыси, скрадывающей добычу, чародей знает, где противник устроил на него засаду и что булькает в котле у трактирщика, ожидающего под вечер усталых гостей. Но, ощупывая магией окружающий мир, колдун выдает сам себя, поскольку соперники слышат его волшбу и знают, где он и чем занимается.

Есть еще один способ слушать, доступный знахаркам, травницам и лучшим из следопытов. У этих людей нет собственной колдовской силы, но чужое волшебство они чувствуют. Им знакома магия скал, текучих и стоячих вод, хитрости мелкого лесного народа. Боевые маги относятся к такому чародейству с презрением, а зря, потому что, когда надо остаться незамеченным, лучше нет тихих умений бывалых людей.

Смазанные картины, смутные звуки и запахи, неявный вкус горячего хлеба, что достает из печи хозяйка, живущая в лесной деревушке…

Запах и вкус хлеба самый желанный и манящий, но в деревеньку заходить не стоит, над домами серебристой паутиной мерцает облако волшбы. Скорей всего там живет безобидная ведунья, которой досталась щепоть силы, но не исключено, что под паутинкой Челне прячет один из своих сюрпризов.

Деревню лучше обойти стороной, и если там впрямь знахарка, пользующая односельчан от почечуя и грыжи, то пусть она живет, не догадываясь, какие силы бродят за околицей.

Дорогу Грац выбрал самую прямую, хотя и самую неудобную. Топкое низовое болото, затем небольшой крюк, чтобы обойти лесную деревеньку — на этом пути его никто не ждет. Дальше хожеными тропами к пригородным селам, где привычно не обращают внимания на одинокого путника. В город он поспеет как раз к столетнему юбилею, в день, когда никто не может нападать ни на кого. Будь иначе, магические схватки разнесли бы город вместе с его источником. А пока источник закрыт, Челне со своей дружиной контролирует окрестности, стараясь сбить соперников на дальних подходах. Кое-кого он разгромил, Грац слышал отголоски сражений. Вот пусть и бьет дуралеев, дело полезное, а Грац появится под стенами, когда драки будут запрещены и ворота распахнуты.

Для волшебника пройти через топь не составляет никакого труда. Скользи над хлябью наподобие водомерки и радуйся жизни. Мага даже комары не кусают. Но если с легкостью чудесным образом перепорхнуть преграду, на той стороне уже будут ждать, и не случайный отряд, высланный на разведку, а серьезный противник, от которого так просто не отвяжешься.

Грац перевязал поудобнее котомку и, отмахиваясь от слепней, направился в сторону топи, которую предстояло переходить, как всякому пешему путнику.

Воздух гудел и звенел кровососами: слепни и мухи-жигалки облаком клубились над головой. Ближе к вечеру их должны сменить комары, что, впрочем, ничуть не лучше. Под ногами все ощутимее хлюпало, идти приходилось враскорячку, отставив в сторону палку с рогулькой на конце, чтобы не так проваливалась в ненадежную почву. Палка была самая обычная, выломанная здесь же, в лесу. С волшебными посохами маги ходят только в сказках и на подмостках театра.

С помощью магии топь можно преодолеть за час, опытный следопыт прошел бы гиблое место часов за шесть, а горожанин, даже самый тренированный, вовсе никуда бы не доспел, кроме как в илистую ямину, над которой после такового случая начнет мерцать ночами голубой огонек неприкаянной души.

Грац выбрался из болотного царства целым, хотя и потратил чуть не весь день. На первом же сухом пригорке устроился на ночевку, измученный, но счастливый, как любят говорить сказители. Завтрашний день он потратит на то, чтобы обойти деревеньку, мерцающую невнятным колдовством, а послезавтра окажется у городских ворот как раз к тому времени, когда наступит мир и уже никто не сможет ни на кого нападать. Интересно, кто-нибудь еще сумеет дойти к цели и предъявить права на источник?

Ночь выдалась не самая удачная. Казалось бы, комары — какая мелочь! — щелчок пальцами, и они ринутся врассыпную. Но Грац знал, что его недруг непрерывно обводит окрестности магическим взором и легко заметит даже самый крохотный огонек волшебства. Грац одну задругой жег ароматические палочки, которые якобы отпугивают летающих вампирчиков, но, кажется, пахучий дым только привлекал кровососов.

Утром долго плескался в ручье — противника может насторожить не только запах колдовства, но и тухлая вонь низового болота. Изрядно замерз, но и посвежел тоже. Натянул мокрую выполосканную рубаху и отправился в путь.

Идти было легко и приятно: сосновый бор, земля пружинит под ногами, на полянах вызрела земляника, черника еще сизая, но много ее будет — не обобрать.

И в этом благословенном краю, где все дышало покоем и безопасностью, Грац налетел на человека. Если бы это был солдат, охотник, даже грибник, Грац учуял бы его издали. Таких выдает настороженное внимание, старательная оглядка. Девок, вышедших в лес, за версту слышно по ауканью, разговорам и пересмехам. А эта была одна, без подруг, кто только отпустил ее в лес одинешеньку. Она никого не высматривала, ничего не боялась, она просто собирала землянику, сама почти не отличаясь от ягод, хвои и снующих повсюду муравьев. Заметить такую ягодницу невозможно, если, конечно, не знать, кого ищешь. Ходит она внаклоночку, тишком да молчком, складывает ягоду в берестяную набирку, а иную и в рот кинет.

В общем, сколько ни слушал Грац лесную тишину, а девушку прозевал, она его первой заметила.

Громкое «Ой!» разрушило безлюдную идиллию. Грац разом увидел девушку, пока еще не испуганную, а скорей удивленную, и как холодом его продрало, что он так бездарно себя обнаружил. А что делать? — не убивать же ее теперь…

Должно быть, девушка тоже умела слушать тишину и понимать несказанное, потому что едва мелькнуло на задворках сознания нелепое слово «убивать», как девушка побледнела и попятилась, прикрываясь берестянкой.

— Осторожнее! — крикнул Грац, но неловкий окрик только ухудшил дело. Будь ты в лесу хоть трижды свой, а взадпятки ходить не след, так только лешему можно. Нога провалилась в какую-то рытвину или нору, и девчонка упала, ойкнув на этот раз не от испуга или неожиданности, а от боли.

— Да что ж ты так! — В новом выкрике не было и намека на угрозу, так что девчонка не испугалась, даже когда Грац, оказавшись рядом, начал ощупывать пострадавшую ногу. Пальцы волшебника сродни пальцам врача, это немедленно чувствует всякий и не пытается биться, причиняя себе вред.

— Легко отделалась. Кость цела, вывиха нет, а это через пару дней пройдет, как новенькая будешь.

— К вечеру пройдет. Наша ушибы всякие мигом вылечивает.

— Это травница ваша?

— Да не Ваша, а Наша! Зовут ее так: баба Наша. Лекарка она, каких поискать.

— А ты у нее в ученицах?

— У нее полдеревни в ученицах. Которые девки при родителях живут, они — как захотят, а подкидыши — все до одной.

— И много у вас в деревне подкидышей бывает?

— Так это не в деревне!.. Наша в город ходит и из приюта девочек забирает, все одно они там что мухи по осени мрут. А у Наши еще ни одна не померла.

— Мальчиков чего же не берет?

— Так она не умеет с мальчишками возиться. Мальчишки знаете какие?

— Да уж знаю, приходилось встречаться. Но сейчас давай подумаем о тебе. Идти сможешь?

— Маленько смогу.

— Тогда так… Держи палку… цепляйся мне за плечо и медлененько вставай. Далеко до твоей деревни?

— Туточки она. На здоровых ногах духом бы домчали. А так час кандыбать придется. Но все равно я удачно кувырнулась, ягодки ни одной не просыпала. А ногу Наша выправит, у нее это быстро.

— Тебя-то как зовут? — спросил Грац, стараясь приноровить шаг к судорожным переступим пострадавшей. Теплый бок девушки касался его бока, и это волновало Граца. Очень некстати волновало, потому что сейчас все мысли должны быть сосредоточены на предстоящей борьбе за источник. Раз в сто лет фонтан, исправно поивший жителей города, превращался в источник магической силы, и чародей, первым коснувшийся воды, обретал невиданную мощь. Рассказывали, что, если первым оказывался рядовой человек или волшебник из тех, кто поплоше, он сгорал, едва обмочив пальцы. Откуда взялся такой анекдот, никто не мог сказать, летописи источника насчитывали две тысячи лет и поименно называли всех счастливчиков. Сгоревших среди них не было. Зато в хрониках подробно описывались попытки колдунов и владык всех мастей заранее захватить источник, скрыв его от мира. Вокруг фонтана строились стены и базилики, выставлялась бессонная стража, но ничего хорошего из этого не получалось… хорошего для тех, кто пытался захапать источник силы в личное свое владение.

За две тысячи лет родилось предание, императив, диктующий, что можно и что нельзя делать возле источника. В течение всех ста лет по всему городу были запрещены магические поединки. Явившийся колдун должен был жить частной жизнью и никому своими волхвованиями не вредить. Дуэлянтам и малефикам источник мстил жестоко, напрочь лишая их волшебных умений. Постепенно добрая традиция выбирать для сражений пустынные места распространилась и на прочие города, так что истории о том, как бились чародеи с волхвами, оставляя от поселений дымящиеся развалины, отошли в предание. Зато можно было, засев в городе, выставить на дальних подходах обученные заставы и не пускать соперников не только к источнику, но и в город вообще. Кто первый в городе обоснуется, тот и король на горе. Жаль, что от долгого неупотребления сила волшебника гаснет, так что, если бы Грац, не устраивая магических драк, сумел бы в город проникнуть, он и впрямь в нужный день легко бы вытряхнул Челиса из штанов, ведь Челис караулит источник с лишком двадцать лет и изрядно ослабел за это время. Ничего не скажешь, сила и слабость всегда идут рука об руку, примерно так же, как Грац со своей спутницей.

Они прошли уже изрядное расстояние, когда девушка неожиданно ответила:

— Даной меня зовут.

Грац искоса глянул на профиль девушки. «Эх, Дана, Дана, кому-то ты будешь дана?» Девчонка была хороша настоящей живой красотой, что затмевает ухищрения куафёров и модисток. Не было в ней ни малейшего признака жеманства, что сплошь и рядом встречается даже у деревенских девушек. Лицо сосредоточенное, прядка русых волос выбилась из-под платка. На верхней губе выступили бисеринки пота. Еще бы! — на ногу, поди, и не ступить. Но терпит, не жалуется. Взять бы ее сейчас на руки, взлететь к небу и в три минуты доставить к бабке: «Лечи, раз умеешь!» Но с мечтой об источнике тогда придется распрощаться. Челис немедленно услышит отзвук волшбы, и через пару минут здесь уже будут его головорезы. Сам Грац, конечно, отобьется, хотя и к городу выйти не получится, а деревеньку городские вояки спалят, тут можно и к бабке Наше не ходить.

— Очень больно, Дана?

— Больно. — Дана виновато улыбнулась. — Но мы уже пришли. Вон избы видать…

Меньше всего Грацу хотелось показываться на глаза бабке Наше. Слабосильная старуха не сможет причинить ему никакого вреда, но, даже того не желая, она выдаст гостя Челису. Знахарка не сумеет скрыть свои мысли, ее малых сил недостанет на такое, и Челис услышит и все поймет.

— Знаешь, — сказал Грац, — мне нельзя в деревню. Ты не обижайся, но одна дойти сумеешь?

— Конечно, дойду. И обижаться не стану, что же, я дурней кошки? Я сразу поняла, что ты из города бежишь. Там сейчас нельзя быть тому, в ком знахарский дар таится. Большие колдуны соперников боятся и всех бьют, кто под руку попадется. А у тебя пальцы лекарские, я это сразу почувствовала, как ты больного места коснулся. Наша тебя похитрей будет, но и тебе в городе опасно.

Грац чуть не рассмеялся. Вот оно как: из боевых магов попал в знахари. Попроще, чем бабка Наша, но тоже подходяще.

— Мы вот что сделаем, — решительно произнесла Дана, и Грацу как теплой волной прошлось от этого «мы». — Ты в сенном сарае спрячешься, вот в этом, там никто искать не станет, а я сначала к Наше, а потом живой ногой к тебе. Поесть притащу, а то ты, поди, в лесу оголодавши.

— Куда ты живой ногой? Нога у тебя больная, да еще и натруженная. На нее тебе неделю ступить нельзя будет.

— Наша вылечит. Знаешь, как она говорит: «К вечеру козой скакать станешь».

Столько было убежденности в этих словах, что Грац поверил: вылечит. Только представить Дану прыгающей на манер козы никак не удавалось.

Сенокос не закончен, но сарай уже под завязку набит благоуханным сеном. В ближайшие недели сюда и впрямь никто не сунется. Грац устроился поудобнее, через щель в дощатой стене наблюдая, как Дана, опираясь на палку, уходит к деревне.

По совести говоря, сейчас следовало бы скоренько уйти, засветло пробраться мимо деревни, чтобы к утру быть у городских ворот, которые в эту пору и на ночь не запираются. Но как раз по совести-то уйти и не удавалось. Представил, как Дана возвращается с корзинкой какой-нибудь снеди, а Граца нет, — и на душе стало тоскливо.

Сидел, утешаясь мыслью, что в таком раздрае чувств в поход лучше не выходить: заметят, догадаются и переймут. А время?.. Если ночью поторопиться, можно успеть. К тому же и есть хочется не на шутку: скоро третьи сутки пойдут, как голодным приходится брести.

Грац усмехнулся: и что для тебя важнее — Дану не огорчить или чтобы она блинков масляных приволокла?

Дана объявилась часа через два — срок явно недостаточный, чтобы вылечить больную ногу. Хотя и козой она не прыгала, просто шла по тропке, легко и быстро, как ходят красивые девушки, не испорченные городским воспитанием.

— Уф, а я боялась, что ты уйдешь. Прямо хоть бегом беги. На-ко, вот пирожки с зеленым луком, в эту пору лучше нет. Девчонки пекли, а я у них похозяйничала.

— Шума девчонки не поднимут?

— Я сказала, Наша велела взять.

— А Наша не заругает?

— Нет. Я спросила: можно взять? — и она сказала: «Бери сколько надо».

Грац с сомнением покачал головой. Слишком знающая целительница внушала некоторые подозрения.

Зато пирожки были выше всех похвал, словно не безликие девчонки пекли, а редкостная мастерица.

— Спасибо, — сказал Грац.

Он наклонился, желая поцеловать Дану в щеку, но как-то само собой получилось, что губы его нашли губы девушки.

Дана отшатнулась, совсем немного, и не спрятала лицо, а только прижала ладони к щекам, удивленно и чуть испуганно глядя на Граца. А тот, забыв обо всем, притянул Дану к себе и принялся целовать губы, глаза, пальцы, еще не испорченные тяжкой крестьянской работой.

И только потом, когда не только на сеновале, но и во всем мире сгустилась недолгая тьма, Грац как о чем-то отвлеченном подумал, что сейчас он должен быть далеко отсюда, торопливо пробираться меж сосновых стволов, чтобы к рассвету зачем-то быть в городе и отнять у Челиса право первым погрузить ладони в кипящий источник. Кто знает, быть может, и сейчас не поздно помчаться туда и даже поспеть. Тогда сила Граца увеличится многажды, и можно будет легко разделаться с Челисом, который слишком много о себе мнит. Хотя какая радость сокрушить старика, которого ни разу в жизни не видел? А Дана в эту минуту останется одна, и даже если Грац потом вернется, сейчас она будет совершенно одна. Не обидеть девушку, которая за один день стала дорога ему, — очень важно, а обещанное преданием могущество — к чему оно? Вытряхнуть Челиса из штанов? Пусть его ходит одетый. Собственная сила Граца останется при нем, а лишнего нет и не надо.

Любит жизнь неожиданные каламбуры. Среди чародеев бытует поговорка: «Вытряхнуть соперника из штанов». А сейчас в самом прямом смысле слова без штанов оказался Грац, и очень этим доволен.

— Ты знаешь, — шепотом произнесла Дана, — я, когда тебя первый раз увидела… даже не верится, что это сегодня было, утром… ты со стороны солнца шел, оно у тебя за спиной поднималось. Волосы на солнце огнем полыхали, и весь ты сиял, как солнечный бог, дивный и страшный. А потом, когда ты мне на помощь кинулся, все это исчезло, и ты вдруг стал таким родным! Пока мы по лесу шли, я свою ногу попорченную тысячу раз благословила. Ушел бы ты, и что я тогда?

— Не ушел бы. Даже если бы и пролетел мимо с разбега, все равно вернулся бы. Уж это точно. Мимо судьбы не пробежишь.

— Ты, наверное, будешь смеяться, но вот у нас была воспитанна, Аля, года на три меня старше, она уже давно ушла, так она рассказывала перед уходом, как своего жениха встретила. Только, говорит, увидела, сразу поняла: мой! И другого мне не надо. А у меня все наоборот получается. Как я тебя разглядела, не бога увидела, а человека, так на сердце тепло стало, другого и впрямь мне не нужно, только тебя своим назвать не получается. Ты сильный, у тебя уже сейчас дела мне непонятные, а я, вот она, вся тут. Выходит, не ты мой, а я твоя.

— И другой мне не надо, — подтвердил Грац.

Утром, когда раннее солнце бесцеремонно заглянуло в щели сарая, а Дана наконец уснула, приткнувшись к его боку, издалека донесся неслышимый другим гул. Это взбурлила чудесная влага в источнике, из которого еще вчера хозяйки брали воду для своих кухонь. И торжествующий Челне, ждавший этого момента двадцать лет, погружает ладони в кипящую глубину. Любопытно будет узнать, как станет применять обретенную мощь колдун, умудрившийся сиднем просидеть лучшую пору жизни…

Ответ Грац получил в то же мгновение. Мощный магический посыл пролетел над округой. Челне высматривал соперника, заставившего его изрядно волноваться последнюю неделю.

Грац внутренне напрягся, хотя именно этого и не следовало делать. Того, кто старается спрятаться, легче всего найти.

Дана тоже почувствовала что-то, потому что немедленно открыла глаза и тихо спросила:

— Что ты?

— Ищут, — прошептал Грац. — Уходить надо.

— Я с тобой.

— Ну, куда ты со мной? Наверняка нас поймают и убьют. А один я, возможно, сумею уйти, а потом обязательно вернусь к тебе.

— Да кому тебя надо искать? — Дана обхватила голову Граца, прижала к своей груди. — Ты же ушел из города… Неужто я не знаю, что этот год проклятый? Это любой знает, и горожане, и деревенские. Сегодня волхвы за источник бьются, а обыватели по домам сидят, носа не высовывают. Простым жителям, лавочникам всяким, ничего не будет, их не трогают, а в ком малость понимания есть, те из города бегмя бегут. Знахари, гадатели, звездочеты — им источник не под силу, но под раздачу попасть они могут, вот и разбегаются кто куда, и все-то им кажется, что за ними кто-то охотится. Никто за тобой не гонится, а здесь, и захотели бы, не найдут. Наша деревня потайная.

— Значит, я, по-твоему, звездочет? — усмехнулся Грац. — С бородой, в мантии и колпаке со звездами из золотой бумаги?

Каждой частицей души он чувствовал, как Челис, словно песок в горсти, просеивает окрестности, выискивая его. Уходить поздно; оставалась слабая надежда, что мстительный старикан хоть и расслышит воркотню влюбленных, но не обратит на нее внимания. Очень слабая надежда, эфемерная, как сказал бы гадатель, ученый знахарь или астролог со звездами на колпаке.

— Скажешь тоже… — Дана тихонько рассмеялась. — Уж я-то вижу, ты студент, учишься медицине. Рука у тебя легкая. Выучишься, станешь не лекаришкой каким, а знаменитым доктором. Лечить будешь самых знатных господ. А я, пока ты студент, буду у тебя любовницей. Медикусы обязательно любовниц заводят, чтобы в веселый дом не ходить, они-то знают, какие там болезни процветают. Скоро прославишься, купишь собственный дом, а я буду прислугой и любовницей, если захочешь. А потом ты женишься на самой богатой невесте, приданого получишь целое состояние, и твоя молодая жена прикажет меня прогнать. Видишь, я все про будущее знаю, никакого прорицателя не надо.

— Да уж, предсказательница из тебя — хоть куда. Небось у Наши училась?

— А ты не смейся. Наша — настоящая ведунья, она все на свете может, а я — так, воспитанка, подкидыш. Какой мне еще судьбы нагадывать? Восемнадцать лет скоро, а замуж меня не берут и не возьмут, в деревне и так невест с избытком, каждый год Наша по нескольку девочек из приюта приносит, а городские таких, как я, боятся. Нас в городе ведьминским отродьем кличут. Мне судьба лекаркой быть, травницей в каком-нибудь заброшенном селении. Так я в травницы всегда успею, как ты меня прогонишь, то и пойду людей лечить. А пока выпало мне этакое счастье, я и радуюсь.

— Что ж тебя Наша на ведунью не выучила?

— У меня дара нет. Вот у Люци — дар. Она уже сейчас может что угодно, а станет ведуньей не хуже Наши.

Забавно слушать такие рассуждения. Неведомая Люца, которая сейчас может что угодно, а потом станет сельской ведьмой, какие через три деревни на четвертую встречаются.

— Хорошо ты рассказываешь, век бы слушал. Одно беда, колдун, что в городе засел, не просто бушует, а ищет именно меня. Я ему поперек глотки стоял, вот он меня и ненавидит. А он упрямый, так просто начатого не оставит, тем более что сила источника теперь у него. Смешно — великий чародей, а такой мелочный. Только мне не до смеха. Сам не понимаю, как он меня до сих пор не нашел.

— Так это Наша. Она волшебный туман напускает, чтобы посторонние к нам не забредали. К нам в деревню даже сборщики налогов дороги найти не могут. Вот и ты лесом прошел, в Гнилушу — это болото так называется — вмазался, а деревни не видел. И городской чародей ничего сквозь туман не разглядит — ни деревни, ни тебя.

— Видит он сквозь туман, — безнадежно произнес Грац. — Туман ему, конечно, мешает, но от этого он только сильней злобствует. Он бы уже за вашу деревню принялся, но сначала хочет со мной расправиться. Я ведь не из города бежал, а в город, хотел за источник сразиться, да опоздал. И через туман я тоже вижу, хотя и смутно.

Дана прижала ладонь к губам, словно боялась закричать.

— Это из-за меня ты опоздал? Ой, дура, дура! Что ж мы тут валяемся? Идем к Наше, она поможет.

Ох уж эта Наша, спасительница на все случаи жизни!

— Идем, — согласился Грац. — Надо ее предупредить, какая беда свалилась. Пусть спасает что может.

Грац спешно собрался, хотя что там собирать, котомка осталась неразвязанной. Голому собраться — только подпоясаться. Дане собираться и того быстрей — натянула сарафан и подхватила тряпицу, в которой принесла на сеновал пирожки. Но и этих осмысленных движений хватило, чтобы их учуял Челне. Волна хищной радости донеслась к Грацу — Челне ликовал, обнаружив врага.

— Летит, — вздохнул Грац. — Утл яде л-таки…

— Прямо по воздуху? — ужаснулась Дана.

— А что такого? Дело нехитрое. Ты прежде времени не бойся, прямо с небес он на нас не свалится, а если свалится, то и костей не соберет. Летящего чародея, какая у него сила ни будь, сшибить не трудно. Будь иначе, колдуны только бы и летали. Это он прекрасно понимает, так что опустится в сторонке, а дальше пешочком пойдет. Значит, час-полтора у нас в запасе есть.

Достаточно было беглого взгляда, чтобы понять: деревня уже предупреждена. На выгоне не было стада, причем, судя по сбитым осекам, угоняли его не в селение, а в лес. Сама деревня как вымерла: ни одного человека, ни единого дымка над трубой, ни одной заполошной курицы или хотя бы собаки. Попрятались все.

— Ну и где твоя Наша живет?

— Так вот ее дом.

Как и полагается, дом ведуньи стоял на отшибе, но вопреки ожиданиям оказался не избушкой, а добротной пятистенкой на высокой подклети, со стеклами в окнах и цегловой трубой. По всему видать, мужики крепко ценили ведунью, умевшую отвадить от деревни мытарей и прочий люд, охочий до мужицкого кармана. А самой Наше без большого дома было не обойтись, если учесть, что меньше двух десятков воспитанок у нее не бывало. Одни вырастали и уходили в жизнь, зато новые прибывали каждый год.

Если приглядеться, вроде курился над крышей дымок, что-то там делалось, никак, по знахарской части.

Дана без стука вошла в дом, Грац ступил следом. Он ожидал, что дом будет полон воспитанниц, но в горнице увидел лишь несколько девушек, про каких говорят: «на выданье». Все сидели за работой — прялки, кросна, пяльцы, — а когда в горнице появился незнакомый мужчина, работа приостановилась, семь пар глаз уставились на Граца. Кто-то смотрел затаенно, сквозь приспущенные ресницы, другие прямо, с вызовом и даже насмешкой. Страшное дело, когда вместе собирается столько молодых девиц, потому, наверное, хозяйка и усадила их утречком на вечернюю работу.

Наша, как и положено хозяйке, возилась в кухонном углу, откуда и появилась, заслышав шум. Грац ожидал увидеть согнутую старуху с остатками пегих волос, морщинистую и беззубую, а увидал крепкую еще женщину, хозяйку, большуху, какой только и под силу командовать девчачьей сворой. Взгляд у Наши был цепкий, хотя никакой особой силы в ней не замечалось. Деревенская знахарка, каких много, ведьма, рачительная к своим и недобрая к пришлым.

— Вот и Дайка объявилась, — приветствовала Наша девушку. — Давай показывай, кого ты в лесу нашла. Я ее в самую глухомань послала, от тутошних беспокойств подальше, а она из лесу во кого привела!

— Тетушка Наша, — перебил Грац, — вижу, что знаете уже про беду, но она страшней, чем кажется. Чародей Челис сюда летит, чтобы всю деревню спалить, головешек не оставить. А силы у него теперь куда как много.

— Знаю, — откликнулась Наша. — Он так на деревню зыркнул — слепой бы услыхал. Я уже малышню по ухоронкам запрятала, мужиков предупредила, чтобы ховались кто куда. А мы тут с девоньками отпор давать станем. Жаль, он под облака взвился, там его не достать. Но ведь он не змея огненная, не начнет деревню с высоты огнем палить. Да и змея тоже на землю садится. Тут его и брать будем.

— Сядет… — многообещающе протянул Грац, хотя и не представлял, как хозяйственная Наша со своими воспитанницами будет брать великого мага. — А не сядет, ему же плохо будет. Допрежь вас он меня раздавить хочет, а таких, как я, с воздуха не берут. Еще вчера я бы его голыми руками скомкал, а теперь у него сила источника, он с одного удара семерых колдунов по ноздри в землю вобьет. Но для этого он на земле стоять должен. Сглупил я, забавно стало, на что он мощь тратить начнет, а оказалось — чтобы мстить за прежние страхи. И ни меня, ни вас он в покое не оставит.

— Нас-то за что? — спросила одна из девушек.

— За туман. Он ваш туман, что над деревней, все эти годы видел. Он даже сквозь него кое-что разбирал, но не мог понять, кто туман напускает и чего ради.

— Так пришел бы и посмотрел. Добрым гостям мы всегда рады. Подучился бы чему у бабы Наши.

— Не мог. Боялся от источника отойти: а ну как кто другой на его месте засядет? Потому и копил злость. За двадцать лет знаешь сколько злости скопить можно? Хотя откуда тебе знать, тебе, поди, и двадцати нет.

— Пятнадцать, — вздохнула разговорчивая.

— Значит, туман ему не понравился? — протянула Наша. — И где, говоришь, он наземь сядет?

— За деревней речка есть и мост, так перед мостом он точно сядет. Понимать должен: дальше по воздуху пути нет. Будь ты хоть какой могучий, а так о землю грянешься, что костей не соберешь.

— Понятненько… Люца, девочка, сходи поглянь, что там за чародей возле моста бродит. Понравится — себе забери, а нет — так ты знаешь, что с ним делать.

Девушка постарше, та, что разглядывала Граца не исподволь, а откровенно, едва ли не с насмешкой, молча поднялась, взяла с лавки полушалок. В отличие от других воспитанниц Люца была одета в модное городское платье с глубоким вырезом, откуда дразнилась крепкая грудь. Тонкая талия, гордая осанка, взгляд ласковых глаз, в котором уже не было насмешки. Руки, не испорченные возней на огороде, лицо с едва приметным загаром, хотя июньское солнце, казалось бы, должно крепко пройтись по девичьей коже. Мягкие губы, чуть припухшие, придают лицу то выражение беззащитности, которое так притягивает мужчин. И если бы не воспоминание, как усмехалась Люца минуту назад, то Грац поверил бы очаровательной маске, что легко и естественно легла на лицо девушки.

«А хороша чертовка», — невольно подумал он.

Раз обнаружив Граца, Челис уже не потерял бы его из виду, поэтому Грац позволил себе глянуть на уходящую Люцу с колдовским прищуром, стараясь понять, что позволяет девушке так разительно меняться за единую минуту. Глянул и тихо охнул от неожиданности.

Не было в старшей воспитанке никакой серьезной силы, да и ни в ком из собравшихся за столом серьезной силы не было, но у Люцы проглядывался редкий и страшный дар, которому никакая сила не нужна. Поименование этого дара самое, казалось бы, доброе — «Дар любви», но нет ничего страшней в женском арсенале. Одного взгляда, единой улыбки такой женщины довольно, чтобы любой мужчина потерял голову. И будь ему хоть четырнадцать лет, хоть девяносто четыре, но он вприпрыжку побежит за предметом своей страсти и будет впустую распаляться воображением и сглатывать слюни, мечтая добиться взаимности. Забудет о семье, делах, долге ради безнадежного влечения к девушке, которая на беду остановила на нем улыбчивый взгляд.

Мудрецы знают, что такая напасть могла бы встречаться чаще, но, как и всякий талант, «Дар любви» нужно выращивать, холить и беречь, а кто станет заниматься этим на свою голову? Иногда в дорогих борделях, под рачительным присмотром энергичной мадам, вырастает прелестное чудовище и, почуяв свою силу, идет мстить мужчинам за их неудержимую похоть. Путь таких красавиц устелен чужими жизнями: разбитые сердца, смертельные поединки, неожиданные самоубийства, яд, удар кинжала, кровь, кровь, кровь и беззащитная улыбка на чуть припухших губах.

Но таковы девушки, прошедшие страшную школу публичного дома. А здесь, под приглядом бабушки Наши, где никто не терпит никакой обиды, где нет горя большего, чем подгоревший пирог с налимьими печенками… хотя и эта беда обходит стороной, ведь, судя по вчерашним пирожкам, есть среди воспитанок такая, что заставит плакать от зависти самого знаменитого кухмейстера.

Значит, мудрая Наша разглядела в подрастающей девчонке зачатки жутковатого дара и неведомо зачем выпестовала его.

— Давайте чай пить, — сказала Наша, — а то сидим, как невесты на смотринах.

Чай был собран во мгновение ока. Пузатый ведёрный самовар, какие называют артельными, начищенный до яростного блеска, тонкие чашки, от старости пожелтевшие, словно кость, расписные вазочки с вареньем, крошечные розеточки, на какую каждый чаевничающий мог положить себе четверть ложечки вареньица. И как вся эта смиренная роскошь могла сохраниться в доме, полном малышни? Без магии, ясно дело, не обошлось.

Чай у Наши был травяной — да и какому быть у травницы?

— Зверобой, — угадал Грац, — а что еще?

Готов был, что Наша уклонится от ответа, но та с готовностью принялась делиться секретом:

— Цветы земляники, почки малины, весенний корешок дикой смородины и непременно листик бадана. У него листья большие, как они осенью отживут и на землю лягут, им надо вылежаться. Их через два года берут, на третий, тогда они в самую пору входят.

Грац кивнул понимающе. Очень хотелось взглянуть магическим взором, что делается у моста, чем кончится встреча великого могущества с великим даром, но Грац понимал — нельзя туда соваться, Люце ничем не поможешь, а погубить девушку можно в два счета.

Странным кажется, что боевой маг, прошедший не одно сражение, спрятался за женскими юбками и сидит тише мыши, но тут уж ничего не поделаешь. Люцу Челис не тронет, проверит издали, что перед ним не колдунья, и бить не станет. Какой ты ни будь развеликий маг, но, если примешься крошить всех налево и направо, очень быстро на нет сойдешь. Деревню сжечь можно, потому как над ней туман колдовской. И если Грац вздумает Люцу своей волшбой прикрывать, то Челис это мигом заметит, и тут уже пощады девушке не будет. Так что пусть идет одна во всеоружии своего дара. А Грац потом, если любовные чары не подействуют, начнет, оставив Дану на попечение тетушки Наши, отступать в сторону болота, уводя противника подальше от деревни и женщины, ставшей за один день родной. Как там Дана болото называла? Гнилуша? Вот в Гнилуше и произойдет последняя битва. Пусть Челне лягушек варит да поглядывает, чтобы в трясине не утопнуть. Грац-то по болотам ходить умеет, а Челне — еще как посмотреть. Вздумает злой колдун повиснуть над топью, это, считай, что на воздух взлетел, тут его и окунуть можно будет. Но, прежде чем дело дойдет до смертельного поединка, Челису придется разминуться с улыбчивой девушкой Людей.

— Варенье бери, — потчевала Наша. — Тут все из лесной ягоды сварено, самое пользительное. Малина, земляника, черница, гоноболь…

— Ежевика еще… — подсказала одна из воспитанниц.

— И ежевика, куда же без нее. А сварено на меду. В деревне пасека есть, мы там медок берем. Но сегодняшнее варенье на диком меду, семь лет выдержано, от него сила прибывает.

Было бы толку от этих прибытков, а то Челне вряд ли заметит, что противник варенье на диком меду травяным чаем захлебывал. Хотя варенье славное, особенно черничное.

К концу подходила третья чашка чая, и варенья были все перепробованы, когда дверь тихонько отворилась, и в избу вошла Люца. Бросила полушалок на сундук, подошла к столу.

— Так и знала, все без меня выдули.

— Осталось на чуток. — Наша налила чаю, маленько подвинулась, чтобы Люце было где сесть. — Таша, голубушка, вздуй самовар заново, нам сегодня много понужнобится.

Таша, та самая, разговорчивая, взяла самовар, унесла в кухонный закут. Слышно было, как она сыплет в самоварное нутро шишки и ставит лучину, как прилаживает жестяную трубу одним концом на самоварную конфорку, другим в круглую печуру, чтобы дым наружу уходил, а не в избу.

«На улицу не пошла, — с теплой усмешкой подумал Грац, — боится рассказ пропустить».

Из-за печи слышалось сопение Таши, раздувавшей огонь в самоваре.

— Люцинька, — раздался ее голосок, — расскажи, что там было.

— Ничего интересного. Старикашка плюгавенький. Увидал меня и давай турусы на колесах подкатывать: я-де — знаменитый волшебник, все на свете могу, хоть бы тебя и королевою поставить.

— А ты?

— Прогнала его, пусть страдает. Куда мне такой — гриб-сморчок; ему, никак, лет шестьдесят будет.

— Больше, — сказал Грац, — ему уже под восемьдесят.

— А он что? — спросила Наша.

— Осерчал, ажно затрясся, я думала, падучая у старичка приключилась. Я, говорит, прямо сейчас пойду и омоложусь, а вернусь уже со сватами. Мне-то что? Иди, омолаживайся, только от меня подальше.

Люца говорила спокойно, и не вязались холодные, ленивые слова с выражением трогательной беззащитности на личике девятнадцатилетней девчушки. Страшная вещь — этакий дар.

— Ты смотри, — предупредил Грац, — он в самом деле могучий чародей и вполне может омолодиться. Лет себе, конечно, не убавит, против закона времени никакая наука не сильна, но осанку выправит, волосы кучерявые на плеши отрастит, зубы новые вставит, брови соболиные.

— И пусть. Все равно он душной, не хочу такого. — Люца безнадежно махнула рукой и уставилась в чашку. — Что за невезение, все женихи как повывелись, один сор остался. А мне уже девятнадцать, засиделась в девках. Вон Данка и не искала никого, а какого себе дролю нашла! Слушай, Дана, может, мне его у тебя увести? Ты молодая, себе нового найдешь, еще и лучше.

Взгляд ласковых глаз остановился на Граце, и того холодом продрало от того теплого взгляда. Грац вслепую нашарил ладонь Даны, и в груди отпустило. Нет уж, Дану свою ни на кого не сменяю…

— Люца, не дури! — прикрикнула Наша. — Я ведь не посмотрю, что ты взрослая девка, задеру подол и отхожу по круглой попке, надолго запомнишь. — Болынуха кивнула в сторону дверей, где за притолоку была заткнута длинная ивовая розга. Вид у нее был грозный, хотя, если приглядеться, можно разобрать, что висит прут исключительно для порядка и от многолетнего неупотребления пересох, и если случится им взмахнуть, то немедленно воспитательный жупел разлетится на куски.

— Уж и пошутить нельзя, — набычилась Люца. — Что же я, совсем дурная, не вижу ничего? А все равно обидно.

— Люцинька, что ты? — Самая младшая из девчонок, которой, по совести, в ухоронке сидеть следовало вместе с малышней, кинулась на шею Люце, принялась гладить, приговаривая: — Ты же у нас самая лучшая, мы все тебя любим, все-все, а баба Наша всех сильней!

— То-то она обещалась прутом выдрать при посторонних, по голому…

— Так это она не всерьез. Ну, скажи, тебе когда-нибудь попадало? Мне — никогда. А ты такая замечательная! Просто ты сейчас устала. Старикашка этот противный приставал, а ты его отшила. Пошли в светелку, полежишь, отдохнешь. Когда самовар закипит, нас позовут. А я тебе песенку спою. Помнишь, я еще малявкой была, ты нам пела:


Ходит Соня под окном,
С пребольшим-большим мешком.
Кто сейчас же не заснет,
Того Соня заберет!


Люца поднялась и послушно пошла за малолетней подругой.

«А ведь у малявки тоже дар, — подумал Грац, — успокаивать обиженных, утешать плачущих. До чего же светлые девчата собрались вокруг тетушки Наши! Даже в Люце нет зла, хотя все, казалось бы, к тому склоняет».

Следом пришло удивительное понимание, до которого даже знаменитый чародей, повидавший, кажется, все на свете, додуматься не может. Человек влюбленный видит во всем мире только предмет своей страсти, других женщин для него попросту нет. А человек по-настоящему любящий прекраснейшим образом может любоваться другими женщинами и признавать их высокие достоинства, ибо любимая превыше всего, и прочие, как бы хороши они ни были, ей не соперницы. Даже Люца со своим великим даром окажется бессильна. Напугать может, а увести Граца — да ни в жизть!

— Ташинька, самовар без тебя закипит, — сказала Наша. — Сходи за девочками, что им в ухоронке зря сидеть. А вы, девчата, пробегитесь по деревне, скажите мужикам, чтобы из погребов вылезали. Отошла беда.

Через минуту в горнице остались только Наша и Дана с Грацем.

— Что, Даночка? — произнесла бабка Наша. — Ты с ним уходишь?

— Ухожу, — поникнув головой, ответила Дана.

— Что ты словно виноватая? Нашла свою судьбу, так иди. Давай, собирайся, а я покуда с твоим суженым поговорю.

Дана вышла в сени, откуда лесенка вела в верхнюю светелку, где ютились старшие девушки. Грац остался наедине с Нашей.

— Тетушка Наша, — спросил он. — Здесь что же, у каждой девушки чудесный дар?

— Девчонок бездарных не бывает, — со странной усмешкой ответила знахарка. — Главное — увидеть, к чему у девоньки душа лежит, и не затоптать дар, а вырастить, как цветок в саду растим. Есть у меня девочки с зеленой рукой, садовницы, огородницы. Ташенька, болтушка, любую ссору развести может, самых злых врагов помирить. Не вышло бы у Люци с чародеем управиться, я бы вдвоем с Ташей к нему вышла; одна Таша маловата еще. Зика раны умеет заговаривать, кровь остановит, даже если боевая жила перебита. Всякие девчонки у меня есть, а ты пришел и лучшую забираешь. Жалко, но тут не поспоришь, выросла, так должна уйти.

— Мы еще в гости придем, — пообещал Грац. Он порылся в котомке, вытащил ажурный серебряный шарик. — Как нужен буду, шарику шепни, я услышу, прилечу, помогу, чем сумею.

— Спасибо, — поклонилась Наша, — хотя лучше, чтобы не пригодилось.

Наша замолкла. Молчал и Грац. Он хотел спросить, какой же дар у Даны, раз сама хозяйка считает Дану лучшей из девушек, но в то же время совершенно не хотелось этого спрашивать. И Грац спросил не то, о чем думал:

— Как с Люцей быть? Дар любви — это проклятие, а не дар, как она с ним жить будет? Может, не стоило этакое растить?

— Дар любви, говоришь? Нету у Люци такого дара, у нее дар влюбления. Девка большая, самая взрослая из тех, что со мной живет, а ее еще школить и школить, чтобы она своим даром научилась ни себя, ни других не калечить. Научится, я знаю. А настоящий дар любви у твоей Даны. Да ты и сам это поймешь.

— Уже понял.

— Еще не понял. Настоящая любовь у вас впереди.

Дана с узелком в руках появилась в горнице.

— Видишь, — повела рукой Наша. — На сборы три минуты, и всего добра — в платок увязать. У моих невест сундуков с приданым нету.

— И не надо, — сказал Грац, взяв девушку за руку.

— Теперь слушайте, — строго велела Наша. — В город вам идти не с руки, там сейчас неспокойно, но и в болото лезть не след. Пойдете сосняком до Корчи, Дана дорогу знает. На Корче орешник растет, туда по осени отовсюду ходят, а значит, оттуда тропы во все стороны бегут. Выбирайте нужную и идите. А я вас в гости жду через год, с внучонком. Охота на внучонка посмотреть.

— Непременно будем, — кивнул Грац. Он хотел спросить: «Тетушка Наша, а у тебя-то какой дар?» — но промолчал. Зачем спрашивать, и так все ясно. Вместо этого сказал: — Спасибо, тетушка Наша.

— Так и ступайте в добрый час. — Большуха шагнула к дверям. — Счастья вам пожелать? Так оно у вас и так будет полной чашей.

# Примечания

1

Наноразмерные роботы, способные как к сборке своих копий, так и макрообъектов.

2

North Atlantic Space Navy, Североатлантический космический флот.

3

Углеродные нанотрубки.

4

Среднее земное время.

5

Пластырь с веществами, способными проникать в кровь через кожный покров.

6

Изображение, проецируемое на зрачок прозрачным дисплеем, находящимся на поверхности глаза.

7

Устройство связи «человек-машина», представляющее собой органический имплантат, вживленный под кожу.

8

Программный код, эйфорически действующий на психику.

9

Образуется в результате слияния мужских и женских половых клеток-гамет.

10

Паразит в стадии бесполого развития.

11

Стадия бесполого размножения в жизненном цикле паразитов.

12

Молекулы, продукты нанофабрикации, сочетающие свойства энзимов и антител и способные адресно уничтожать патогенные факторы.